Рошер, кажется, был совершенно счастлив в эту минуту.

Но я вдруг вспомнил.

Ярко. Остро. Это кошмарное ощущение — когда рвётся… отрывается… когда смерть отдирает душу от тела… Жаркую волну ярости и ужаса. Как не было времени думать, потому что надо было убивать.

И меня затрясло. Я попытался как-то успокоиться, унять эту тряску, но колотило только сильнее, даже зубы лязгнули — и стало мучительно тошно, маятно и тошно. И жутко.

Я зажмурился, но всё равно почувствовал взгляд Ильсоры со свободной койки — укоризненный, почти презрительный — и меня заколотило, как на лютом морозе. И тогда меня обняли августейшие. Как тогда, в вагоне, оба, с двух сторон.

У них осталось совсем мало благодати — но у них, видимо, было прям очень много любви и благодарности, потому что меня начала отпускать эта трясучка, я расслабился немного. До слёз.

И Рошер мне лицо вытер. Мокрой салфеткой, блаженно.

— Я же не стою, — еле выговорил я. — Вообще вашей благодарности не стою… я же перетрусил, как… почти не соображал, что делаю… а они в тебя стреляли, леди Глейза… и я не заметил, как тебя ранили, Рошер… а вы…

— А мы бы без тебя не выжили и всё, — сказал Лэрик. — Просто и легко.

— Ничего ты не трусил, — сказал Рошер. — И следил за всеми. И малютке не дал упасть, я видел.

Ильсора будто обрадовалась, что о ней вспомнили.

— Да вы все меня бросили! — я бы сказал, крикнула она шёпотом. — Я чуть ногу не сломала на пирсе!

— Малютка, — сказал Лэрик устало, — заткнись, а?

Ничего Ильсора была не слабая. И не глупая. Ей очень хотелось орать и рыдать, пугаться, изображать невероятные страдания и всех обвинять — но здесь никому не позволялось шуметь, Ильсора учла. Поэтому всё это изобразила позой и лицом — всё то ужасное, что о нас думает. Отвернулась и надулась.

А в фанерную перегородку чуть слышно стукнули — и отодвинули. Заглянул Элис.

— Я пришёл вас предупредить, — сказал он тихонько. — Сейчас шумнём чуть-чуть… не пугайтесь.

— А чем? — спросил Рошер.

— Торпедой, — сказал Элис.

— По кораблям⁈ — обрадовался Лэрик.

Элис покачал головой.

— По морскому храму в гроте. Там, видно, что-то очень дурное затевалось…

— Нас там собирались убивать, как я понимаю, — сказала Глейза. — Кроме прочего.

Элис кивнул.

— Всё. Теперь — тишина, мессиры-леди. Подкрадываемся.

И исчез.

И мы все замолчали и подобрались.

В подводном корабле было до изумления тихо, только постанывал двигатель и что-то равномерно гудело и щёлкало за тонкими переборками. Экипажа мы вообще не слышали — искусственные моряки, наверное, жестами общались, а не словами.

И вдруг оно — буфф! — глухо так, глухо и тяжело, и корпус вздрогнул, и мне показалось, что я услышал, как торпеда несётся сквозь воду — стальная смертоносная рыбина. А через миг ещё — буфф! — и «Мираж» снова вздрогнул.

— Негромко, — чуть даже удивлённо сказал Лэрик.

И вот тут — шарахнуло!

Через воду, через стальную оболочку «Миража», до костей — прошёл долгий рокочущий грохот! И ещё раз! И что-то нестерпимо заревело, застонало низким утробным басом, настолько тяжким и низким, что волосы дыбом и дух захватило. И Дар мой вдруг полыхнул столбом огня, до горла — и волной прошла тошнота, какая-то нестерпимая муть во всём теле.

А двигатели «Миража» взвыли с ноющим звоном. Мы почувствовали, как корабль дал крен, стаканы скользнули по столу — и медленно выровнялся.

И тут грохнуло снова! Острым раскатом, резанувшим уши! «Мираж» качнуло, он снова накренился, грохнуло опять, крен усилился, мы схватились друг за друга, к нам кинулась и Ильсора, коленями на пол, вцепилась в руки Глейзы, а Глейза и Лэрик её обняли.

Какой-то кошмар происходил снаружи. Главное — иллюминаторов-то нет никаких, совершенно непонятно, что случилось-то! Вроде как мы стрельнули торпедами, да ведь? Двумя, да? А потом что? Бабахнуло-то что? Попали куда-то? А потом? По нам начали стрелять?

А «Мираж» болтало и раскачивало, как яйцо в кипятке. Мы прижались друг к другу, просто потому что погибать — так вместе уж, хоть маленько друг друга погреть на прощанье. Что-то скрежетало, звенело, грохнуло как будто дальше, чем раньше — и слышно было, как шуршит и шелестит вода, разрезаемая бортами… и вдруг она забулькала, кажется, прямо у нас под ногами и раздался скрип такой… почти хруст… И я, задохнувшись от ужаса, почувствовал, как «Мираж» падает, падает, падает в глубину…

Не знаю, сколько мы так просидели. Но вдруг я понял, что стало тише.

Больше не болтало. Двигатели снова гудели ровно, с каким-то звенящим подголоском на пределе слуха — и никакого грохота не слышно.

— Так, — сказал Лэрик. — Это мы живы, что ли?

— Ой-ой, — Рошер мотнул головой. — Что это было? Глубинные бомбы?

— Я думала, мы тонем, — шепнула Глейза.

— Я тоже, — сказал я. — Я думал, в нас чем-то попали, «Мираж» сломался…

И тут отъехала наша дверь-заслонка. А на пороге стоял Ричард собственной персоной.

Я чуть во весь голос не заорал, в последнюю секунду спохватился:

— Ричард! — шёпотом. — Ты с нами⁈

— Тут же нормальное, хорошо открытое связное зеркало, Валиен, — улыбнулся Ричард. — Я на минутку, ребята. Почту вам принёс.

Удивил прямо очень сильно.

— Почту⁈ — Лэрик даже хихикнул. — В море… ничего себе.

— Вашему прекрасному высочеству, — подмигнул Ричард и протянул конверт.

Дворцовый, видимо. С Сердцем и Розой под золотой тиснёной короной и каллиграфической надписью золотом: «Двор Его Величества, Государя Святой Земли». Лэрик рванул конверт — и мы все сунулись посмотреть.

'Милый заяц, звёздочки мои! — жёсткий и чёткий почерк. Как будто не Кеннета, но я почему-то точно понял, что Кеннета. — Благослови вас небо, живите только. Вы отважны, вы сильные, вы молодцы. Больше всего я хотел бы сказать сейчас: теперь останьтесь в безопасном месте, мои благие целители, просто живите… но я не смею, простите своего отца. Вы — сердце и душа Святой Земли, настоящей Святой Земли, которой была дарована благодать. Уйдёте вы — конец всему. Вы — последняя надежда, искорка света в адском мраке. Это не просто слова из пророчеств. Я сам чувствую.

Но приказать вам возвратиться — тоже не смею. Это страшный риск, как минимум не меньший, чем ваш теперешний путь, а чудовищная ответственность, даруемая короной, ещё не касается вас, вы свободны. Вы вправе сделать любой выбор. Я приму любой.

Но если вы решите вернуться, пусть Господь вам поможет вернуться быстрее, мои дорогие. Официально возвращаться вам нельзя, придётся выбирать окольные пути. Помогут союзники и Сумерки — и я помогу вам на этом пути, чем смогу. Если смогу. Если Господь за нас. Сегодня началась война на юге — и я всё сделаю, чтобы Святая Земля как можно позже вступила в неё.

Помолитесь за вашу несчастную маму. Всё, что я сумел узнать — она жива. Больше пока ничего утешительного сказать не могу.

Благослови Бог мальчиков из вашей свиты. Мне легче верится в успех, когда они с вами. Я думаю о них так, будто они тоже мои дети.

Передайте мою искреннюю благодарность барону Гектору. Он получит голос в Малом Совете — если до времени, когда я смогу даровать ему это, мы оба доживём.

Напоследок, дорогие мои: я верю в вас всей душой. Дорогой мой заяц, помни: ты можешь стать великим государем, если пойдёшь по этому пути. Злая звезда моя, ты мой небесный свет, ты сможешь унять страшную боль, когда Святая Земля будет залечивать раны. Весёлая моя звёздочка, ты мой тайный клад и секретное оружие небес. Будьте, принц и принцессы святоземельские, будьте ради всего святого — и пусть сгинет ад!'

У меня торпедная атака из головы вылетела напрочь. По-моему, у августейших тоже. Ильсора тихонько плакала без всяких красивых поз, Глейза и Лэрик оторвали взгляд от бумаги и переглянулись. Понимающе.

Решение приняли.

— Ты ведь можешь передать отцу ответ, да, Ричард? — сказал Лэрик. — Скажи: мы вернёмся, как только сможем. Покажи. Ты ведь можешь показать. Ты ведь не показываешь отца, потому что ему совсем худо, да?