— Так мы сядем в трофейные машины только когда прорвёмся через немецкий передний край, — ответил я. — Там своих впереди уже не будет. До самого Пинска.

Недвигин посмотрел на начальника штаба.

— Готовьте приказ. Выступаем через два часа. Две первые группы тихо уходят через лес. Третья пойдёт на прорыв. Сколько всего раненых, сколько будет грузовиков?

Начальник штаба взял лист, который лежал возле карты, и зачитал сразу, видно было, что цифры уже подготовлены.

— Неходячих тяжелораненых около шестидесяти человек, товарищ генерал–майор. Все они уже собраны в расположении санитарной роты. Для перевозки понадобится четыре–пять грузовиков. Исправных машин сейчас девять, но горючего на всех нет. Топливо сольём в пять лучших. Плюс одна полуторка для медицинского имущества, если разрешите. Иначе инструменты и медикаменты придется бросить.

— Медимущество грузить в кузов к раненым, — сказал Недвигин. — Отдельную машину надо отдать разведчикам. На чем–то им надо ехать, пока они до своих трофеев доберутся. Сформируйте колонну, но на передний край ее не гоните. Немцы могут по звуку моторов засечь и гаубицами накрыть. Проведите к ним отдельную телефонную линию. Я им лично отдам приказ на выдвижение, когда прорвем немецкие позиции на шоссе.

— Есть, товарищ генерал, — ответил начальник штаба.

Метёлкин, который всё это время стоял у входа и быстро записывал в блокнот, шагнул вперёд.

— Товарищ генерал–майор, разрешите уточнить порядок оформления приказа по группам? Нужны списки командиров, маршруты, условные сигналы, время выхода, порядок уничтожения имущества и артиллерии. Я могу подготовить несколько экземпляров на машинке.

Недвигин посмотрел на него тяжёлым взглядом.

— Машинка твоя сейчас никому не нужна, Ваня. Нужны ноги и голова. Напишешь от руки. Один экземпляр начальнику штаба, один мне. Командирам — устно.

Метёлкин вытянулся так, будто его не осадили, а наградили.

— Есть, товарищ генерал–майор. От руки. Вам и начштаба. Командирам устно.

— И не забудь полевой телефон к Чеботареву, — добавил Недвигин. — Я пойду на его наблюдательный пункт. Мне нужна связь с артиллеристами и транспортной колонной до самого начала.

— Есть. Связиста с кабелем подготовлю.

Недвигин снова повернулся к нам.

— Идите, готовьте своих людей. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Вы это место должны помнить — через Чеботарева вы в поиск уходили. Прорываться будем там.

Мы с Зиминым козырнули и вышли из блиндажа. Снаружи уже стемнело. Не окончательно, а по–летнему, когда горизонт ещё хранит слабое багровое свечение. Первые звёзды появились на восточной стороне неба, в воздухе стало прохладнее. Где–то рядом звонко стукнуло железо о камень, кто–то ругнулся — неподалеку бойцы перекатывали ящики или волокли свертки. Дивизия приходила в движение.

Зимин несколько десятков метров шёл молча. Потом сказал:

— Он решил бить в ту сторону, где нас не ждут.

— Это единственный шанс, — ответил я. — Немцы наверняка перекрыли все пути на восток. Они нас там и ждут.

— Хороший план, — сказал Зимин. — Такой, от которого хочется сразу лечь в яму и не отсвечивать.

— Зато неожиданный.

— Вовка, неожиданный план — это когда ты к девке через окно лезешь, а её батя тебя в сенях ждёт. А тут мы на грузовиках с ранеными полезем через немецкие позиции. Это уже не неожиданность, это чистая наглость.

— Иногда работает.

— Иногда, — согласился сержант. — Но, чую, ночь будет такая, что потом про неё внукам рассказывать не захочется.

К ПВД разведроты мы пришли быстрым шагом. Смирнов уже нас ждал у входа в землянку. Лейтенант стоял в тени, но по тому, как он держал голову и как сразу посмотрел на нас, было понятно: спать он тоже не собирался.

— Ну? — спросил он.

Зимин остановился перед ним.

— Прорыв. Через два часа. Тремя группами. Наша рота в авангарде третьей группы, с грузовиками раненых. Сбор через час на позициях батальона капитана Чеботарева. Комдив лично поведёт колонну. Артиллерия перед уничтожением даст три залпа по немцам у шоссе.

Смирнов молча выслушал. Его спокойное лицо почти не изменилось, только взгляд стал жёстче.

— Куда прорываемся?

— По шоссе к Кобрину, потом через пять–шесть километров поворот на просёлок к Клённикам и дальше к Пинску, — ответил Зимин. — Немцы такого не ждут. По крайней мере, не должны ждать, если у них мозги устроены нормально.

— У немцев мозги устроены нормально, — твердо сказал Смирнов. — И, возможно, что в данном случае это играет нам на руку. Ладно. Поднимаем людей.

Он откинул плащ–палатку и вошёл в землянку.

— Подъём, разведка! — произнёс он негромко, но так, что люди начали садиться сразу. — Полная готовность к выходу. Боекомплект, вода, перевязочные пакеты, лишнее бросить. Идём в авангарде прорыва.

В землянке началась короткая, деловая возня. Никто не задавал лишних вопросов, не охал, не матерился слишком громко. Люди, оставшиеся от разведроты, и наши новички уже достаточно насмотрелись на войну, чтобы понимать: если командир сказал «прорыв», значит, сейчас не время выяснять политическую обстановку в мире.

Сборы и путь к передовым позициям у шоссе занял не так много времени, гораздо меньше назначенного нам часа. У позиций батальона капитана Чеботарева нас остановили раньше, чем мы сами увидели пост. Из темноты, справа, раздался знакомый голос:

— Стой! Кто идёт?

Мы остановились. Смирнов ответил сразу:

— Свои. Пятьдесят четвёртая разведрота. К капитану Чеботареву. Комдив приказал устроить сбор здесь.

Из–за куста поднялась фигура. Я узнал сержанта Коваленко по голосу раньше, чем по лицу.

— Сошников? Зимин? — сказал он. — Опять вы впереди всех.

— Такая у нас вредная привычка, — ответил Зимин. — Где Чеботарев?

— На наблюдательном пункте. Вас ждут. Корнеев проводит. А я остаюсь колонну ждать. Моя задача их до шоссе через наши позиции проводить.

Из куста выбрался знакомый молодой красноармеец.

— Здравствуйте, товарищ Сошников, — сказал он негромко. — Опять через нас пойдёте?

— Похоже, да, Корнеев, — ответил я. — Только теперь не в поиск, а наоборот — всем табором.

— Капитан сказал, что если прорыв начнётся, будет жарко, — сказал Корнеев. — Немцы у шоссе окопались. Днём видно было, как они что–то таскали. Может, пулемёты, может, ящики. Но ночью они шумят мало.

— Хорош трепаться, боец, — сказал Смирнов. — Веди на НП.

Мы прошли через позиции Чеботарева. Окопы здесь были избиты сильнее, чем те, что я видел днём у штаба. Видимо, немцы давили на этот участок особенно упорно.

Корнеев вёл нас уверенно. Несколько раз останавливал, показывал рукой низко, почти у самой земли, и мы пригибались, проходя открытые участки. Немцы иногда пускали ракеты, но сейчас небо оставалось тёмным. Лишь далеко впереди, за шоссе, мелькали редкие огоньки — как будто немцы бегали вдоль кромки леса с электрическими фонариками.

Наблюдательный пункт капитана Чеботарева оказался чуть более широким и глубоким окопом, вырытым на небольшом бугорке, прикрытом сверху жердевым навесом. Места здесь хватало на троих–четверых. Из оборудования — бинокль на ящике в углу, телефонный аппарат, и две щели для наблюдения, закрытые ветками. Сам капитан Чеботарев стоял и смотрел в сторону шоссе. Услышав шаги, он обернулся, узнал меня, Зимина, кивнул Смирнову.

— Разведка пришла, — сказал он. — Хорошо. Скоро веселье начнётся.

— Где немцы? — спросил Смирнов.

Чеботарев показал в щель.

— Вон там, у самого шоссе. Окопов они не копали. Расставили наблюдательные посты на опушке леса, а сами укрылись за деревьями. Будь у нас чуть больше снарядов — живо бы их оттуда выкурили.

— Наша артиллерия даст три залпа, — сказал Зимин.

— Да, три залпа, — повторил Чеботарев. — Я слышал.

В его голосе не было насмешки. Три залпа — это мало. Очень мало. Но когда у тебя нет ничего, три залпа становятся богатством.