А затем я увидел Лизу. Она стояла чуть поодаль, в полутьме, там, где солнечный свет не доставал до её лица. Она куда‑то с задумчивым видом шагала, но резко застыла на полпути. Она смотрела на меня широко распахнутыми глазами. И в этом взгляде – только безмерная, тяжелая тоска и болезненное, почти осязаемое извинение.

Тимох снова ткнул меня в спину:

– Чаго встал, дезертир? Любуешься? Ну, насмотрелся – и будет. Больше может и не увидитесь!

– Чекалов долетался, а ты договорился, пес, – сказал я.

А потом спрыгнул в темноту, чувствуя, как за спиной с глухим стуком опускается тяжелая, грубо сбитая деревянная заслонка. С той стороны ее тут же приперли увесистым бревном.

Перед глазами все еще застыло полное сожаления и раскаяния лицо Лизы.

В нос ударил густой, затхлый запах сырой земли, прелой травы, чего‑то застоявшегося и резкий, тяжелый душок от стоявшего в углу ведра. Но, как ни странно, этот мрак принес неожиданное успокоение.

Кряхтя как старый дед, я устроился на полу, чувствуя, как ноющие после долгого пути ноги наконец‑то расслабляются. Привалившись спиной к шершавой земляной стене, я посмотрел вверх, туда, где в узкую щель деревянной заслонки пробивался тонкий, почти бледный лучик света. Невольно улыбнулся.

Ну и отлично, после всего пережитого, этот полумрак подарил долгожданное спокойствие. Внешний мир с его тревогами, погоней и страхом за детей остался там, наверху. Не было бы счастья, как говорится, да несчастье помогло. Наконец‑то удастся выспаться вдоволь.

Но отдохнуть как следует мне не дали. Скрип дерева раздался внезапно, бесцеремонно выдергивая меня из сна. Тяжелое бревно с глухим стуком отвалилось в сторону, и деревянная заслонка с грохотом приоткрылась, впуская внутрь поток холодного воздуха и резкий дневной свет.

На пороге, четко выделяясь на фоне дверного проема, стоял человек. На нем была плотная камуфляжная накидка, скрывавшая фигуру, а из‑под капюшона на меня уставился строгий, пронзительный и совершенно не терпящий возражений взгляд.

– Выходи, – коротко и властно скомандовал он.

Я зажмурился от света, прикрывая глаза ладонью, и хрипло ответил:

– Меня сюда заперли как арестанта. А значит и выпустить меня может только командир.

Незнакомец даже не шелохнулся. На его лице не дрогнул ни один мускул, лишь голос прозвучал еще холоднее:

– Твой командир сделает ровно то, что я ему скажу. Выходи.

В голове мгновенно прояснилось. Взгляд невольно зацепился за оружие. В руках незнакомец держал ППШ. Тот факт, что передо мной был именно этот автомат, а не старый ППД, сразу заставил внутренне подобраться. Я понимал: передо мной очень серьезный «товарищ». В конце года такие новинки еще не успели массово поступить в армию, и обладание подобным стволом сейчас означало, что человек входит в списки «первой очереди» на получение новейшего вооружения.

Такая уверенность и властность могли означать только одно: передо мной стоял либо наглый диверсант, умудрившийся пройти немецкие посты, либо какой‑то важный представитель Ставки, перед которым любое местное начальство будет ходить по струнке. Спорить в такой ситуации было себе дороже.

Вздохнув, я тяжело поднялся, отряхивая с одежды прилипшие соломинки. В душе шевельнулось искреннее, глубокое сожаление. Подумать только, ведь все так удачно складывалось! Мог бы еще денек‑другой совершенно законно, на казенных‑то харчах, поваляться на этой прелой соломе. Но выспаться мне так и не дали.

Что ж, как говорится, отоспимся на том свете, главное – чтобы это произошло попозже, в глубокой старости и в окружении внуков. А сейчас меня больше разъедает любопытство: кто этот человек и что ему от меня нужно?

Рогачевский, Бобруйский районы.  

21 мая 1942 года.  

Незнакомец привёл меня в землянку Белого. Командира на месте не было. Человек в камуфляже сел за стол, и теперь я мог разглядеть его как следует. Суровый мужик лет сорока, чернобровый, с глубоким свежим шрамом, пересекавшим левую щеку от скулы до подбородка. Глаза тёмные, цепкие. Взгляд такой, что за версту чуялось – перед тобой профессионал высшего уровня. Он положил руки перед собой и уставил на меня тяжелый, изучающий взгляд.

– Садись, Степан, – сказал он.

Я опустился на колченогую табуретку, сколоченную из грубых сосновых досок. Под моим весом она неприятно скрипнула.

– Немало наслышан о тебе, Степан, – начал он. – И от командира Белого, и от сержанта Сабуровой. Твоя личность весьма заинтересовала определённые круги.

– И чем же именно? – спросил я, хотя уже и так догадывался.

– Твой немецкий… – Он намеренно растягивал слова, впиваясь в моё лицо взглядом, пытаясь уловить малейшее изменение в мимике. – Как мне доложила Лиса, ты владеешь им безупречно. Насколько известно, говоришь на нём очень хорошо. Откуда такие познания?

– Есть у меня талант к немецкому, – спокойно ответил я и пожал плечами. – В школе хорошо учился. Да и на память никогда не жаловался.

– Талант, значит, – повторил он с лёгкой усмешкой. – А ещё я наслышан про твой подвиг. Как ты детей из Красного Берега вывел, как «языка» взял. Да и про егерей знаю – ты положил немало врагов. Если бы не всё это, я бы подумал, что ты изменник. Слишком уж ты хорош.

– Я ничего не скрываю, – спокойно ответил я.

Он замолчал, продолжая буравить меня пристальным взглядом.

– Может, вы уже представитесь? – спросил я.

Он усмехнулся, оценив мою дерзость.

– Четвёртое отделение НКВД. Майор Лебедев, – произнёс он. – Можешь звать Михаилом Сергеевичем.

– Так о чём вы хотели поговорить, товарищ майор? – спокойно спросил я.

Внутри нарастало напряжение. Настоящая цель Лебедева оставалась туманной – офицера такого ранга явно прислали в нашу глушь не ради банальной беседы о моих «талантах».

Лебедев не спеша достал папиросу, чиркнул спичкой и, прищурившись, выпустил плотную, почти осязаемую струю дыма к низкому потолку.

– Допросить бы нам с тобой пленного… – бросил он, не глядя на меня.

– Это без проблем, – спокойно ответил я. – Я готов переводить.

Майор замер. Он медленно перевел взгляд на моё лицо и застыл, изучая меня с такой тяжелой, въедливой внимательностью, будто пытался просветить рентгеном. В этот момент я понял: допрос пленного – лишь предлог, ширма. Он здесь из‑за того самого рапорта, который я вложил в доклад Лизы. Наконец, нарушив затянувшуюся тишину, майор произнес:

– В рапорте сержанта Сабуровой есть весьма странный пункт, Степан. Она утверждает, что это ты настоял донести до Центра именно такую информацию.

Он подался вперёд, прищурился и впился в меня таким взглядом, словно пытался разглядеть мысли у меня под черепной коробкой. Лебедев придирчиво взвешивал каждое мое движение и слово. Помолчав с секунду, майор продолжил:

– Выходит, ты откуда‑то заранее знаешь, что бумаги, которые несла группа Резникова, – дезинформация? – говорил он медленно, почти по слогам, будто пробовал каждое слово на вкус. – И что удар готовится не на Москву, а на юг. Мало того, ты заявляешь, что наших вели егеря, намеренно позволяя им уйти.

Лебедев нехорошо усмехнулся, затянулся папиросой и строго продолжил:

– И вот тут сам собой назревает вопрос: либо ты работаешь на врага, либо у тебя в голове какая‑то опасная фантазия, которая тянет на диверсию. Отвечай, откуда у тебя такие сведения?

Я медлил с ответом, сохраняя ледяное спокойствие. Майор буквально жег меня тяжелым, въедливым взглядом. Сейчас он проверял не мои познания в тактике, а мою способность держать удар, когда на горле уже затягивается петля.

– Я много слушал и анализировал, – ответил я спокойным, ровным голосом. – Немцы болтают куда больше, чем им кажется, когда уверены, что их никто не понимает. Я слушал все, когда был в Красном Береге. Понимал, какая сейчас обстановка, где линия фронта. Когда я сложил всё воедино и понял, что нас водят за нос, подсовывая дезу, пришлось переосмыслить всю информацию. Я сложил все воедино и понял, что немцы точно не пойдут на Москву. Всё, что мы видим под Ржевом, – лишь ширма. Это наверняка отвлекающий маневр. Настоящий удар будет на юг. Сталинград и Кавказ. Если они возьмут нефть и перережут Волгу, война будет проиграна.