Я бросил на Акима суровый взгляд, покачал головой, потом обвёл остальных долгим командирским прищуром.

— Собираем всё, что есть. Уходим. Оружие берём, но мы его частью перепрячем в стороне.

Аким было набрал в грудь воздуху, дабы возразить, но я отрезал прежде, чем он успел раскрыть рот:

— Разговорчики. Приказ был, выполняем.

Аким бросил грустный взгляд на поляну, обиженно шмыгнул носом и, яростно чеканя шаг, почти не сгибая колен, зашагал к землянке. Забрал пращу, повесил на пояс и демонстративно зашагал в другой край поляны, всем своим видом демонстрируя, что собираться не намерен. Он встал у сосны, которую мы намедни использовали как цель для тренировок, и принялся стрелять из пращи. Что ж, пусть немного выпустит пар.

Ну, хоть Нина с Мартыном собирались без слов и вопросов. И на том спасибо.

Я занялся трофейным оружием.

Разложил всё на траве. Два ППШ: один с погнутым кожухом, но живой; к ним несколько дисков, полупустых. Трофейный МР-40 с тремя полными магазинами в ременно-плечевой системе — удобная вещь, немцы умели делать удобные вещи, — сразу закинул на плечо. Две Ф-1, одна «колотушка». Россыпной патрон ссыпал в пустой подсумок. Немецкую винтовку с оптикой прислонил к дереву — пусть Лиза сама решает. Санитарную сумку, фляги, сухой паёк — в мешок. Готово. Теперь мы вооружены если не до зубов, то уж точно как небольшая группа. Ещё бы стрелять кто умел, кроме меня и Лизы, да и я…

Потрогал своё плечо, где наверняка сейчас наливается синева гематомы.

Лиза вернулась с ручья мокрая. Вытерла лицо рукавом гимнастёрки, окинула взглядом разложенные трофеи, потом поляну.

— Знать бы ещё, в каком направлении идти, — сказала она без надежды на ответ.

Покосилась на ковыляющего Мартына:

— У нас ещё и раненый.

Поджала губы. Посмотрела на Акима, который с остервенением крутил пращой, норовя сбить невидимую цель.

— И малец.

Выдохнула тяжело, с горечью, и констатировала:

— Теперь моей командой будут дети.

— И что предлагаешь? — я прищурился. — Сама пойдёшь? И группа не твоя, моя!

Она промолчала. Присела рядом, принялась осматривать разложенное оружие — деловито, цепко, примеривалась взглядом, что взять.

— Ничего я не предлагаю, — буркнула наконец. — Так, сетую на судьбу. Я серж… не важно, командир я. Не могу же я детей одних в лесу оставить.

Я едва заметно улыбнулся и тут же спрятал улыбку.

— Уходим. Нужно помочь Лизе, но у нас свои задачи. Нам нужно к партизанам, — говорил я.

И ловил себя на мысли, что мне жаль покидать это место. Вроде пару дней, а как вечность, считай, отдельная жизнь. Словно бы уголок счастья. Да… Именно счастья! Мой День Рождения, улыбки ребят, первые сытые обеды за последние месяцы. А теперь что? Опять война. И она продлится ещё долго. И всем нам, наверняка даже и Акиму, предстоит воевать.

Я, конечно, готов. А вот готовы ли дети?

Я должен вспомнить всё, что знаю, и адаптировать это под нынешние условия. Только бы научить их выживать. Только бы дать им всё, что сам знаю. Только бы помочь пережить эти страшные годы. Только бы победить.

Жлобинский-Рогачевский район

10 мая 1942 год

Перед уходом, мы тщательно замели следы: затушили и засыпали землёй кострище, растоптали угли, присыпали все, что могло выдать наше присутствие. А уж после я оглядел поляну и подумал: толком понять, чья это была заимка — партизанская, охотничья, рыбацкая, — не смогут.

Мало ли в лесу таких схронов. В этом году мало, конечно. Но пройдут несколько дождей, и немногие распознают, что тут жил кто-то недавно. Поэтому ломать и разрушать то, что тут стояло, не стал. Во-первых, труда жалко, сами же строили. Во-вторых, может, когда-нибудь ещё вернёмся сюда как на перевалочный пункт. Не думаю, конечно, что придётся, но всякое бывает. Землянку оставили как есть. Пусть стоит. Может, ещё кому пригодится.

Вскоре мы собрались и я скомандовал:

— Выдвигаемся!

В общем-то, остальным говорить и не надо было, это я больше Акиму, который теперь пытался сбить ворону на ветке, но никак не мог попасть. Не давал ему покоя тот невероятный выстрел из пращи, когда он подбил куропатку. Повторить результат не выходило. Зато он тренировался и я уже видел, как лихо и точно летят пущенные им камни. И такое оружие не стоит недооценивать.

— Все же уходим? — спросил Аким.

— А ты на что надеялся? — недоуменно спросил я.

Аким медленно повернул голову, отчаянно взглянул и вдруг рухнул на пятую точку, уткнувшись лицом в колени и затрясся. Мелко, надрывно, по-детски. Именно по-детски, потому что он и был ребёнком. Ребёнком, который не знал ласки, не помнил тепла и домашнего уюта, не видел нормальной жизни. Не видел ничего, кроме приюта и войны.

А тут мы получили, пусть немного, но той свободы, которой может и не быть до конца дней; радости, которая такая скоротечная и редкая на войне; сытости — голодают тут все, кроме оккупантов.

Жалко его стало до боли в груди. Но есть дело. И я сразу предполагал, что долго тут нам нельзя быть. И говорил об этом.

— Давай, боец, — сказал я. — Успокаивайся. Ты ж у нас охотник. Надо идти. Как мы без тебя? Кто нас дичью кормить будет? Ну что ты как маленький, ей-богу?

Аким не ответил.

— Здесь я тебя не оставлю, — твердо сказал я. — Слышишь? Если надо — на руках понесу. Не вынуждай меня.

Он зло зыркнул из-за сложенных рук, а затем только сильнее вжался в колени.

Я поднял его. Просто взял на руки, решив: будет отбиваться — пускай. Но он не стал. Аким прижался ко мне так крепко, так отчаянно, — уткнулся лицом в плечо и зарыдал в голос, не сдерживаясь больше, что я невольно прижал его к себе сильнее.

— Тише, боец, тише, — сказал я негромко. — Всё будет хорошо. Всё наладится. Ещё поживём — как фашистов перебьём. — Я помолчал секунду, а после сказал: — Хочешь, секрет расскажу?

Аким всхлипнул, оторвал мокрое лицо от моего плеча и уставил на меня заплаканный, но при этом внимательный взгляд:

— Хочу, — кивнул он.

— Мы победим. — Я сказал это тихо, без пафоса, как говорят о вещах, в которых не сомневаются. — Всю погань немецкую выгоним с нашей земли. Мне такой сон приснился. Будто наши флаг советский на Рейхстаг подняли. И он красный, на самой верхушке на ветру развевается.

Аким помолчал, переваривая.

— Хрен ли лысый знает, что такое ристага…

— Нет, ну ты опять?

— Прости… Но это ж всего лишь сон, — шмыгнул он носом, но в голосе уже не было прежней горечи. Только недоверие ребёнка, который хочет поверить, но боится.

— А вот и не просто сон. — Я поймал его взгляд и не отпустил. — Все мои сны сбываются. Без исключений. Зуб даю.

Он помолчал ещё с секунду. Потом что-то в его лице изменилось. Тихо, едва заметно, как меняется небо перед рассветом.

Кажется, поверил.

Мы уходили молча, то и дело оглядываясь. Я нёс Акима, который уже не рыдал, а только лил слёзы бесшумно. Так плачут, когда стыдятся, но остановиться не могут. Он смотрел назад, на поляну, хранившую следы их маленькой жизни здесь.

— Прощай, домик, — сказал он негромко. Просто так. Никому.

Поляна скрылась за деревьями. Лес сомкнулся за спиной, как будто её никогда и не было.

Мы шли вдоль ручья, держась тени. Когда Аким успокоился достаточно, я спустил его на ноги и без лишних слов вручил часть поклажи, доверив нести санитарную сумку и фляги с водой.

Он взял, не спорил. Но угомониться не мог. Теперь он вознамерился добыть нам на ужин дичь. Вот и шёл впереди с пращой наготове, то и дело оглядываясь на меня — проверить, смотрю ли я, вижу ли, что он боец. Птицы не давались. Он злился, ругался сквозь зубы, но тихо, исподволь привыкал не шуметь. Успех с куропаткой, видно, был случайным. Пусть учится. Это тоже урок.

Лиза шла чуть в стороне, отдельно от всех. Молчала. Видимо, после бессонной ночи она добралась до того края, за которым уже просто переставляешь ноги — не потому что есть силы, а потому что останавливаться нельзя. Лицо осунулось, глаза запали, залегли тени под скулами. Но она не жаловалась. Не просила привала. Я не лез. Ей нужна была тишина, и это единственное, что я мог ей дать.