Я подобрался к Мартыну, наклонился, подсумок лежал у него под головой. Я потянул и сонная пелена вмиг слетела с него. Рука Мартына молниеносно метнулась к лежащей рядом винтовке.

Я успел первым. Жестко перехватил его запястье и всем весом вдавил ствол «Маузера» в землю.

— Свои, — резко шикнул я ему в лицо.

Мартын часто заморгал. Напряжение ушло из его мышц, он тяжело выдохнул, опуская голову обратно.

— Живой! — раздался сбоку радостный писк Нины.

В ту же секунду подорвался Аким, метнулся ко мне, с разбегу повис на шее, обхватив меня руками и ногами, как обезьянка. Налетел он на меня с такой силой, что я едва не завалился на спину.

— Стёпка! Стёпка, живой! — затараторил Аким мне куда-то в ключицу, судорожно сжимая ткань рубахи. Сердце в его груди так колотилось, что я ощущал это собственной кожей.

Война полностью выжгла мои слезы? Так я думал еще несколько часов назад. Оказалось, что не совсем. Глаза защипало от слез, я поспешил их смахнуть.

— Тише, тише, боец, — я неуклюже похлопал его по худой спине, придерживая свободной рукой. — Живой, куда я денусь? Ты только не ори.

Я почувствовал на себе взгляд Нины. Она стояла на коленях чуть поодаль, прижав ладони к губам, улыбалась, а по щекам текли крупные слезы.

Сзади зашуршал Мартын, кривясь от боли, он приподнялся на локтях. Взгляд его темных глаз был тяжелым, цепким, совершенно недетским.

— Мы ночью слышали грохот, когда еще шли. Земля дрожала, — тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Это ты их?

Я помедлил секунду, взвешивая, стоит ли им знать правду, а затем коротко кивнул.

— Так им, тварям фашистским! — голос Акима сорвался на восторженный писк. — В следующий раз и я так пойду убивать этих… ну как говорил по радио… подсобников Гитлера. Степ, научишь?

— Пособников, — усмехнулся я и подыграл ему: — Обязательно научу, но потом.

А про себя подумал, что учить придется. Постараться дать им азы военного дела. Но отпускать Акима в одиночку сражаться с немцами, это я конечно слукавил.

Мелкий вдруг вскочил на ноги, его глаза лихорадочно заблестели. От вчерашнего дрожащего, заплаканного пацаненка не осталось и следа.

— Будут знать как нас трогать! — он возбужденно замахал кулаками. — А давайте вернемся! Проберемся обратно в приют и взорвем их всех к чертям собачьим!

Он решительно рубанул воздух ладонью, словно ставя точку.

Я усмехнулся, глядя на этого маленького мстителя:

— Ишь, как разохотился, вояка. В одиночку собрался гарнизон вырезать?

— А что? — Аким вздернул подбородок. — Мы вон уже сколько их положили! Винтовки есть. Патроны есть. Когда пойдём?

Я протянул руку и взлохматил его светлые, слипшиеся от грязи волосы.

— Остынь, герой, — усмехнулся я. — Война так не работает, победы дурью не добывают. Нам нужны люди, стволы, взрывчатка. А пока мы просто дичь. Ты вон лучше делом займись. Бери-ка нож и дуй к ручью. Нарежь прямых, крепких прутьев в палец толщиной. И мха нарви, но без земли. Бегом!

Аким растерянно застыл на месте, явно не поняв смысл поручения, и в этот миг мрачно прохрипел Мартын, который радости Акима явно не разделял:

— Теперь немцы от нас точно не отстанут, — он попытался сменить позу, и его лицо мгновенно исказило от боли. Он судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, схватившись за лодыжку.

— Чего стонешь? Давай посмотрим, — предложил я.

— Нормально всё! — Мартын попытался отдернуть ногу. — Поболит и перестанет. Не трогай.

Я пропустил его слова мимо ушей. Молча и жестко перехватил его голень и задрал край штанины.

Нина испуганно ахнула, схватилась за голову. Зрелище и впрямь было скверным. Сустав раздуло вдвое, он превратился в бесформенную колоду. Кожа натянулась, залоснилась и налилась глухой, черно-сливовой синевой.

Я осторожно, подушечками пальцев, прошелся по гематоме. Твердая, как камень. Под пальцами ничего не хрустело, значит кость цела, но связкам конец.

Я снова взглянул на Акима, который таращился на ногу Мартына с открытым ртом.

— Чего застыл? — спросил я его, он встрепенулся и мигом убежал исполнять поручение.

— Батюшки… — прошептала Нина. — Что же делать-то, Стёп?

— Оставить панику, будем его чинить, — спокойно ответил я, снимая с себя рубаху и протягивая ей: — На, рви на ленты. Вот такой ширины, где-то в три пальца.

Нина замялась. Рвать целую, хорошую вещь в их мире было кощунством. Но, поймав мой взгляд, она вцепилась в воротник, решительно дернула и ничего у нее не вышло.

— Кто ж рвет рубаху в самом крепком месте? — усмехнулся я.

Девчонка почему-то зарделась, устыдилась. А, дошло! Намекнул, что хозяйка не справная?

Она обижено сверкнула глазами и тут же, со злостью стала рвать рубаху с подола. Раздался резкий, сухой треск раздираемой ткани.

Аким примчался через пять минут. Он приволок целую охапку ровных ольховых прутьев, раз в пять больше, чем я просил. Ноша была тяжела, он пыхтел, но уперто тащил. Надо же, сколько рвения проснулось в мальце.

Я отобрал четыре самых прочных и ровных ветки, быстро обломал концы, подгоняя под длину голени.

— Держи ногу крепко, — скомандовал я Нине.

Сначала я обмотал сустав толстым слоем мягкого мха и обрывками ткани, чтобы жесткое дерево не впивалось в воспаленную плоть. Затем приложил прутья с четырех сторон и начал бинтовать.

Туго, внатяг, виток к витку.

Я стягивал ленты, фиксируя намертво сустав. Мартын бледнел, на лбу выступила испарина, желваки ходили ходуном, пальцы вцепились в землю так, что побелели костяшки. Но не издал ни единого звука. Терпел, как взрослый мужик. Кремень.

— Готово, — я завязал последний узел и осмотрел конструкцию. Шина сидела как влитая, фиксация была жесткая, но кровоток не пережат. Сделал я всё, что мог в этих условиях.

— Теперь лежи, — велел я ему. — Тебе нужен покой, иначе отек не спадет.

— Буду я тут разлеживаться, — глухо, с вызовом буркнул Мартын, демонстративно отворачиваясь.

Мое терпение начало трещать по швам.

— Придётся, дружок, — я понизил голос, но в нем зазвенел металл. — Наступишь на нее сейчас и порвешь то, что осталось. Тогда мы тебя либо бросим, либо потащим на себе. Оба варианта, как понимаешь, хреновые.

— Да откуда тебе знать⁈ — Мартын уставился на меня, его глаза вспыхнули злым, колючим огнем. — Ты у нас что, доктором вдруг стал⁈

Мы долго жгли друг друга взглядами. Воздух между нами сгущался от напряжения.

Я смотрел в его потемневшие от боли и злости глаза и прекрасно понимал, что сейчас происходит. Дело было не в ноге. До моего появления он был здесь главным. Он вывел детей в лес, он нес за них ответственность. И тут вдруг я забираю командование, отдаю приказы, взрываю фашистов и решаю, кому лежать. Я задел его гордость. Парня можно понять.

Ну и еще Нина. Тут очевидно еще и ревность играет немалую роль. Может, не будь ее с нами, так Мартын и подчинился бы без проблем. Устроить им что ли лекцию про гормоны в пубертатный период с пестиками и тычинками?

Но сейчас мы не в песочнице, чтобы делить власть. На кону наши жизни. И им придется мне подчиняться как ни крути. А мне соответственно за ними приглядывать. Пора было расставить все по местам, а некоторых поставить на место.

— Да, я командир. Теперь только так. И законы у нас военные, — жестко припечатал я.

Лес между Рогачевым и Жлобиным.

8 мая 1942 года.

— А кто тебя назначил командиром⁈ — сердито воскликнул Мартын.

— Что ж, тогда веди остальных сам. Корми, спасай! — спокойно согласился я.

— Мальчишки, ну не нужно так… Еще нам ругаться не хватало! — воскликнула Нина.

— Все устали, все на взводе. На то и спишем, — сказал я, примиряясь.

Мартын вздохнул, виновато взглянул на меня. Всерьез ссориться ему явно не хотелось.

— Кстати, а правда, — задумчиво протянула Нина, не отрывая от меня внимательного, заинтересованного взгляда. — Откуда ты всё это знаешь? В приюте нас ничему такому не учили. — Хитрюга, явно ведь переводит тему, чтобы прекратить ссору. Но вот ее вопрос, однако…