Доверял, но не стал говорить, что пришел приказ с «Земли», чтобы отряд диверсантов всеми силами, не считаясь ни с чем, но поддержали и подстраховали в случае чего. Поэтому Белый и его личная боевая группа тут. И еще одна боевая группа теперь на разведке.

— Макар, мне отряд выводить нужно. Узнает «земля»… Короче неча тянуть кота за причинное место, выведешь отряд…

— Камандзир, а чаго ката тягать за прычынная места? Что тягать-то там? Ты коняку…

— Макар, твою мать! Был бы ты в моем отряде, наказал бы, шутник, ити е мать.

— А я, Уладзимир Аляксандравич, у твоем атраде и состою. Я весь в нем, в отряде…

— Да знаю, я, — командир привстал из-за стола и подошел к деду. — Без тебя… да разгромили бы нас еще в феврале, когда немчура по замершим болотам вышла на стоянку.

— Адно дело делаем… германца яшчэ с имперыялистынай вайны ненавижу.

— Ну, все. Будет. Подымаю отряд. Пойдем… повоюем, — с тоской сказал Белый.

Нет, он не боялся воевать. Он боялся оставлять парней не похороненными, которые сложат свои головы. Без потерь не обходилось.

Рогачевский район 12 мая 1942 г

Кто может быть связным в деревне? Да еще и такого уровня, чтобы передать важнейшие документы? Если бы тут была какая контора, то да, вариантов много. Но, мало того, что Лиза вспомнила о том, что как-то случайно слышала разговор ее командира с замом о старосте. Так еще и некому…

Школы в деревне не было. Была церковь, от чего это уже скорее село, чем деревня. Но я не представляю, чтобы священник был сотрудником НКВД. Хотя, мало ли чего не бывает. Но главным, так сказать, подозреваемым, был староста.

Мы подошли к нужному двору. Дом старосты был добротным из толстых, потемневших от времени, но точно не гнилых, бревен, с резными наличниками. Ставни были разукрашены с яркие цвета, и сами по себе были произведением искусства. Такие замысловатые узоры их украшали, что я невольно засмотрелся. Вход на явно ухоженное подворье был через синею калитку. Любят хозяева яркие цвета.

Я осторожно толкнул прочную калитку. Мы скользнули во двор.

На крыльце стоял мужчина лет пятидесяти. Высокий, поджарый, одет не по-деревенски, по местным меркам, так и по-богатому: хороший суконный пиджак, начищенные хромовые сапоги. Лицо спокойное, умное, аккуратная бородка клинышком. Типичный сельский учитель или земский врач из бывших. Чем-то напоминал своим видом чуть располневшего Антона Павловича Чехова. Он неторопливо курил самокрутку, глядя куда-то поверх крыш, и, уловив наше движение, медленно повернул голову. Он мигом впился в нас цепким, рентгеновским взглядом.

Вот… мы по адресу. Взгляд… его выдает этот сканирующий взгляд. Так не будет смотреть селянин, или даже человек, обличенный властью в деревне.

— Вам кого? — спросил он будничным тоном.

— Старосту ищем, — в тон ему ответил я, останавливаясь у ступеней.

— Кто такие? Зачем ищете? — голос лязгнул металлом, глаза скользнули по нашим фигурам.

Лиза сделала полшага вперёд, чуть перевела дух:

— Вы не знаете, где тут живёт Серафима Никифоровна? Бабуля наша совсем плохая стала, мы пришли забрать её.

Староста замер. Затянулся в последний раз, бросил окурок под сапог и растер его каблуком. Сощурился.

— А фамилия вашей бабули — Окупенко? — тихо спросил он.

— Да, верно, — медленно, словно боясь ошибиться, кивнула Лиза. — Серафима Никифоровна Окупенко.

Я про себя усмехнулся. Фио-то мифической женщины Окупенко звучит как! С. Н. О… Надо же, как наши штабные умудрились изящно завернуть в пароль аббревиатуру «Смерть немецким оккупантам». Если бы не эта странная для здешних мест фамилия, ни за что бы не догадался.

— Заходите, поищем, всех так с ходу не вспомню, — громко произнес староста для возможных чужих ушей, широким жестом приглашая нас в дом. Сам же перед тем, как войти, профессионально окинул взглядом улицу.

Мы с Лизой поспешили в сени. Староста плотно прикрыл за нами тяжелую дверь, задвинул массивный железный засов.

В доме стоял густой полумрак из-за закрытых ставень. Было чисто, но как-то нежило, бедно. На скобленом столе чадила коптилка из гильзы, на лавке лежал сиротливый кусок хлеба, прикрытый чистой тряпицей. В воздухе висел тяжелый запах кислого теста и крепкого табака.

Староста повернулся к нам. Маска вальяжного пособника оккупантов слетела с его лица, взгляд стал жестким.

— Что-то неладное в деревне. Да все… И как вас пропустили? — мужик явно начал нервничать. — У меня подпол вырыт с выходом в огород.

— Пока нечего беспокоится, — сказал я.

Он посмотрел на меня, на Лизу…

— Ты, хлопец, по чем знаешь? Сильно молод здесь быть, — потом он обратился к Лизе. — Командир твой где?

— Никого больше нет. Степан сильно помог. Он знает о задании, — нехотя, как будто бы признавалась в убийстве, сказала Лиза.

Ну да, разболтала, получается, мне, первому встречному. Это если за скобки брать тот факт, что я ее спас.

— Так и есть. И вас будут выпускать. Никто не тронет, — сказал я.

— Пусть так… тебе виднее. Какое задание? — едва слышно, одними губами спросил он.

— Пакет, — так же тихо ответил я. — Особой важности. Надо срочно передать в Ставку.

Староста коротко кивнул.

— Передам. Сегодня у меня подорожная в Рогачёв, оттуда уйдет по цепочке. А вам уходить надо, и прямо сейчас. В деревне неспокойно. Чужаков нагнали, техника подошла. Что-то крупное готовят, обложили со всех сторон.

Лиза потянулась к сумке, чтобы достать документы, но я перехватил её руку.

— Погоди. Есть бумага и карандаш? — спросил я у старосты.

Лиза непонимающе нахмурилась, глядя на меня. Староста, не задавая лишних вопросов, молча подошел к комоду и выдвинул ящик.

— Рапорт будешь писать, — глухо сказал я Лизе.

— Зачем? Пакет же у нас.

— Затем, что Центр должен знать всю картину. Нужно доложить, что нас вели. Что немцы внезапно прекратили огонь и отступили, когда могли без проблем добить всю группу. Что эти документы, за которые твои товарищи легли в землю, могут быть радиоигрой или дезинформацией. Всё это надо изложить. Как и то, что есть крот в центре принятия решений. Центр должен сам думать, а не слепо верить бумажкам. Но для этого полнота картины важна. Ну и пиши, что в деревне нас ведут.

Лиза спорить не стала. Староста положил на стол лист шершавой серой бумаги, поставил стеклянную чернильницу-невыливайку и деревянную ручку с простым стальным пером. Кивнул Лизе на табурет.

Она села, аккуратно обмакнула перо, стряхнула лишнюю каплю чернил о край. Рука быстро, почти без помарок забегала по шершавой поверхности.

Староста встал у щели в ставнях, неотрывно наблюдая за улицей, лишь изредка бросая на нас настороженные взгляды.

Я встал за спиной Лизы. Почерк у неё оказался на удивление ровным, почти каллиграфическим. Она писала четко по форме, как учили: в шапке — «Начальнику 4-го Управления НКВД», от кого — «Ст. лейтенант госбезопасности Резников (погиб)». Дальше пошли сухие факты. Выход группы на связного. Засада. Скоротечный бой, потери, отход. Как немцы внезапно прекратили преследование. Как командир перед смертью передал пакет ей. Как почуяли слежку по пути к Лучину и как я помог ей оторваться.

А под конец, с нажимом, так что перо заскрипело по бумаге, вывела главное: 'Противник имел абсолютное численное превосходство и возможность уничтожить группу, но внезапно прекратил огонь. Преследование организовано не было. Далее нас вела группа из трех человек, мы сумели их ликвидировать, но информацию выведать у пленного не вышло.

Она зависла, призадумалась и я решил подсказать:

— Далее в деревне, где был контакт со связным, были немцы…

— Так что? Это там немцы? — встрепенулась Лиза, когда, наконец поняла, что сейчас, словно бы голову в пасть льву вложили.

— Да! Но пока мы рядом с пакетом, нас трогать не будут. Хотя я пока не понимаю, зачем столько солдат ряженных. А ведь были и не ряженые. Замаскированные, в кустах и ближайших к лесу домах, но я видел.