— Трымай, хлопча, — тепло, совсем по-домашнему улынулся Макар, лзалез в карман, достал платок и протянул пареньку три замусоленных кубика колотого рафинада.

Глаза мальчишки жадно заблестели. Настоящих сладостей, кускового сахара или хотя бы капли меда, он не видел с первого дня войны.

— Так где командзир, Максимка? — повторил старик.

— Тут я, Макар Левонович, — раздался густой голос, и из замаскированного входа в полуземлянку показался сам командир отряда.

Владимир Александрович Белый был мужиком суровым, из кадровых военных. У такого не забалуешь. Но всякий раз, когда Белый видел этого сухопарого лесовика, его обветренное лицо неизменно расплывалось в доброй улыбке.

Уж больно уютным казался дед, какой-то мирной, крестьянской основательностью тянуло от него за версту. Глядя на него, на миг казалось, что и нет вокруг никакой кровавой войны, а дед Макар — просто соседский старик-пчеловод, а никакой не лучший связной диверсионного отряда.

Дед Макар был не просто связным. Для Белого он оставался главными глазами и ушами в округе — ценнейшим источником информации о передвижениях немцев и настроениях среди населения. А еще — и за это Макара негласно уважали абсолютно все бойцы — старик приглядывал за семьями партизан, оставшимися в деревнях.

Как бы суров ни был командир, какую бы железную дисциплину ни держал, но если отряду удавалось отбить у немцев обоз с провизией, он закрывал глаза на то, что десятая часть добычи тайно уходила с Макаром.

В голодную весну сорок второго даже одна банка трофейного консервированного фарша или килограмм галет могли спасти от голодной смерти целую семью. Тем более сейчас, в распутицу, когда зимние запасы подъели подчистую, куры почти не неслись, а чудом уцелевшие козы и коровы только-только вышли на пастбища, жадно слизывая шершавыми языками первую зеленую траву.

Немцы и полицаи выгребли из дворов почти весь скот, оттого кружка парного, отдающего весенней горечью молока стала цениться на вес золота. А если уж по-честному… Так были разные случаи. И партизаны с голоду пухли и ходили, забирали коров. А были банды, которые от лица партизан забирали… Много лиха принесла война, еще и обнажила звериную сущность некоторых.

— Командзир, мне есть что табе поведать, — тихо сказал Макар, одними глазами указывая, что разговор не для чужих ушей.

Они спустились в полуземлянку. Внутри стоял сбитый из неотесанных досок низкий стол, на котором чадила сделанная из снарядной гильзы коптилка. Воздух был спертым, тяжело пахло сырой глиной, плесенью и немытым человеческим телом. Будь это постоянный лагерь, землянку бы обшили горбылем, настелили свежего лапника, обжили. А здесь, на времянке — только голые стены да мокрая земля.

— Рассказывай, с чем пришел, — велел Белый, тяжело опускаясь на чурбак.

— Мальцы тут недавеча сбежали от Красного Берега… — начал было Макар, но тут же осекся.

Командира вдруг словно судорогой скрутило. Его обветренное лицо болезненно исказилось, желваки заходили ходуном, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. Послышался глухой скрежет зубов.

Детский концлагерь в Красном Береге был незаживающей раной и постоянной головной болью всего отряда. Немой вызов их совести. Страшная, нерешаемая задача. С одной стороны, сердце рвалось ударить по охранению и выпустить детей. С другой — холодный разум кадрового военного понимал: это бессмысленно.

Можно положить весь отряд в лобовой атаке, спасти сотню истощенных ребятишек, которых потом невозможно будет ни прокормить, ни вывести через болота. А завтра на место этой сотни немцы пригонят еще тысячу. Загубив боеспособных бойцов в самоубийственном рейде, отряд перестанет существовать, и уничтожать фашистскую нечисть на этой земле станет просто некому.

— Макар, душу не трави, твою мать… — хрипло выдавил командир, тяжело глядя в пламя коптилки. — Рассказывай, что слышно о диверсионной группе. Мне такая директива с «земли» пришла, что мол, положи весь отряд, а диверсантам помоги.

— А ты погоди про душу. Я-то туда и веду. Диверсантов в лесу побили. Да як опосля выяснилось, не всех, — старик сузил глаза в хитром прищуре. — Ходил я туда давеча. Почитай, часа через два или три после того, как бой затих. Немецкие винтовки две штуки взял, патроны, пистолетом вот разжился…

— Чтоб сдал всё зам по хозу, под роспись! — тут же жестко, металлическим голосом приказал Белый, возвращаясь в роль командира.

— Да як скажешь, командзир. Сдам, нешта мне жалко, — моментально, с какой-то слишком уж подкупающей готовностью согласился Макар.

И именно эта нарочитая покорность вызвала у Белого серьезные подозрения. Старик явно что-то утаил в загашнике. Уж слишком быстро «автюк» — а словом этим местные испокон веков называли самых хитрых, себе на уме мужиков — согласился отдать добычу. Как бы этот божий одуванчик под шумок какой-нибудь ручной пулемет себе в сарае не прикопал. Или танк… Командир даже такому не удивился бы.

— Дед, ты смотри у меня. Если что полезное для отряда прибрал, по своим лесным схронам не прячь, — вежливо и деликатно произнес командир. С подчиненными Белый говорил металлом, рубил фразы, но со стариком интонация всегда менялась на доверительную.

Макар был невероятно полезным кадром. Гнал добротный первач и таскал его на продажу полицаям, а иногда и в немецкие гарнизоны. Глаз у старика был цепкий, фотографический: он с ходу прикидывал численность солдат, расположение караулов и пулеметных точек. Пил с врагами так хитро, что выуживал любую нужную информацию, оставаясь в ясном уме. А наутро, даже с тяжелого похмелья, безошибочно находил тайные, залитые болотной водой тропы, ведущие к партизанским стоянкам.

— Так что, получается, вчистую разгромили диверсионную группу? — еще раз, тяжело нахмурившись, переспросил Белый.

— Ну так ты слухай, да не перебивай. Сказать-то сам не даешь, — Макар задумчиво потер небритый подбородок. — Те мальцы, бежавшие с Красного Берега… Не так уж просты оказались. Они по пути пару немцев прибили, да еще группу немецкой гранатой подорвали. О том Семен, ну палицай головны, сокрушался.

Глаза Белого от удивления расширились, брови поползли вверх, а Макар, довольный эффектом, которые произвели на командира его слова, продолжил:

— А опосля эти мальцы у Денисовке полицая убили, да так хитро, что все решили, что он сам спьяну башку себе о камень расшиб.

— Это все конечно интересно, Макар, — недоуменно протянул Белый, — но только ты так и не рассказал, что там с диверсионным отрядом?

— Да ты погодь перебивать! — возмутился Макар. — Слова казать не даешь.

Белый устало вздохнул и кивнул, мол, продолжай.

— Так вот, — усмехнулся Макар. — Знайшов я гэтых рябятишек. Вот давече буквально вчера провожал их в Лучин. А с ними девка была. Оружием владеет, выправка солдата. Вот она и уцелела.

— Значит… — Белый призадумался, не окончив мысль.

Макар же продолжил:

— А еще по их следу егеря шли. Видать, у девки этой задание в Лучине. Ох и лихо мы егерей энтих положили… Хлопец там у ихнем отряде, Степан. Як увидал он у мяня повязку полицейскую, так чуть бы и не пристрелиу, — Макар усмехнулся, качая головой. — Наш гэта хлопец, гавару табе, командзир. Таких решительных я ешчэ не встречал, в такие-то годы. Смекалисты, говорит как бывалый вояка. Да и этим рэбятишкам помоч нужно. Как и чым — хер конски яго ведает, але помоч.

Макар не блистал образованием, хотя грамоту знал твердо, считал без ошибок и до войны читал немало. Но недооценивать его поистине уникальную, природную крестьянскую смекалку было бы роковой ошибкой. Старик словно звериным чутьем понимал и глухой лес, и людей. Умел найти правильный подход, казалось, абсолютно к любому человеку — от запуганного селянина до подозрительного полицая. И это редкое качество командир отряда ценил на вес золота, доверяя лесовику самые сложные задачи.

Так что Владимир Александрович Белый, командир партизанского отряда «Мститель», доверял мнению старика.