Ночевка в мокрой ватной одежде – пытка. Я проваливался в тяжелую, липкую дремоту, вздрагивая от пробирающего до костей озноба. Уже под утро, сквозь сон, я уловил, как где‑то в чащобе отчетливо, сухо хрустнула толстая ветка. Я мгновенно открыл глаза, сбрасывая оцепенение. Гром вскочил на все четыре лапы. Шерсть на его загривке встала дыбом, из глотки вырвалось низкое, вибрирующее, предупреждающее рычание.

Из кромешной тьмы, метрах в двадцати от нашего укрытия, донеслось тяжелое, сиплое дыхание и характерное утробное похрюкивание. Кабан. Секач‑одиночка, самая опасная тварь в лесу.

Я замер, медленно, чтобы не издать ни звука, потянул к себе автомат, снимая его с предохранителя. Но Гром вдруг смело шагнул вперед, за границу еловых веток, обнажил клыки и зарычал громче, яростнее, перекрывая шум леса.

В кустах хрустнула еще одна ветка – кабан, не ожидавший встретить хищника, тяжело потоптался на месте и вдруг, шумно ломая сучья, ломанулся прочь в темноту.

– Молодец, – едва слышно выдохнул я, притягивая к себе тяжело дышащего пса. – Настоящий защитник.

Гром успокаивающе вильнул хвостом и снова лёг у ног. Лиза, проснувшаяся от шума и уже державшая в руках пистолет, глубоко выдохнула. Она помолчала немного, а затем нехотя, но всё же протянула руку и коротко потрепала пса по жесткому загривку.

– Хороший мальчик, – тихо признала она.

До рассвета мы спали уже спокойнее. Знали – нас охраняют. Но что делать с псом, не понять. Брать его в разведку нельзя. Отставить… тут можно, хотя и жалко будет. Но с такой постановкой вопроса не «согласен собака». Может взять? Пока. Ведь чует псина врага, зверя, другую опасность. И я сам каким‑то шестым чувством ощущал, что он нам еще пригодиться. Я же и сам сюда попал не просто так. А может и Гром появился здесь неспроста.

О автора:

Он оказался в 1941 году. Враг рядом и нужно сражаться. Потому что он – советский человек конца двадцать первого века. Сильный, умный, беспощадный и милосердный. https://author.today/work/438284

Рогачевский район

17 мая 1942 года

Утром меня разбудил жесткий толчок в плечо. Лиза уже стояла на ногах, хмурая и собранная:

– Поднимайся. Время.

– А ты в боевой обстановке другая, – сказал я, протирая руками заспанные глаза.

– Разговорчики! – сказала она, но как мне показалось в некоторой игривой манере.

Показалось…

Парни засуетились, собирая вещи. Гром носился между нами, беззвучно повизгивая, путался под ногами, радуясь утру. Лиза, переплетая отсыревшую косу, посмотрела на меня долгим, серьезным взглядом:

– Пора переодеваться в гражданское. До деревни, как Максимка по карте прикинул, часа четыре хода лесом. Я пойду к ручью, обмоюсь, переоденусь… Ты со мной? Надо привести себя в подобающий вид.

– Помыться? С тобой? – спросил я.

Она остановилась, только сейчас поняла, как это двусмысленно звучит.

– Лицо и руки… – сказала она, а я только пожал плечами.

Мы достали из вещмешков заранее заготовленную еще в лагере «легенду»: для Лизы – затертое ситцевое платье и шерстяной платок, для меня – поношенный крестьянский пиджак и залатанные брюки. Гром радостно сунулся было следом, когда мы пошли к воде, но я резко остановился и жестко скомандовал:

– Сидеть! Сторожить!

Пёс замер, непонимающе посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Мартына и Максимку. И – вот ведь умная животина – понял с полуслова. Послушно опустил зад на мох, навострил уши и сделал такую серьезную, деловую морду, что я невольно усмехнулся.

Мы с Лизой спустились в низину, к журчащей воде.

– И куда нам теперь с этим псом в разведку соваться? – негромко, но с напряжением спросила Лиза, оглядываясь. – Его же с собой не потащишь. Спалит нас в два счета. Будет только мешать.

– Согласен, – кивнул я, оглядывая берег. – Но и бросать его здесь нельзя. Пропадёт от голодухи, или на патруль нарвется – пристрелят за просто так. Предлагаю взять до опушки. Там, в деревне, найдем надежный двор, привяжем или закроем в сарае у своих. А на обратном пути заберём. Он уже показал, на что способен. От кабана спас, глядишь, и дальше пользу принесет.

Лиза тяжело вздохнула, понимая мою правоту, и спорить не стала.

Мы разошлись в разные стороны. Лиза ушла по руслу дальше, за густую, непроницаемую стену молодых ольховых кустов, где её никто не мог заметить.

Я хотел еще сказать шутку про то, что настоящим боевым товарищам нечего скрывать друг о друге, но понял, что буду выглядеть, как тот Тимох. Да и почти боевая обстановка.

Я остался на каменистом берегу. Зубы стучали от утреннего холода. Я торопливо скинул вставшую колом гимнастёрку, стянул тяжелые, насквозь пропитанные болотной жижей штаны и шагнул в воду. Ледяной, обжигающий ручей мгновенно перехватил дыхание, смывая с кожи въевшуюся грязь и пот.

Стоял по пояс в стремнине, остервенело растирая грудь и плечи онемевшими ладонями, сдирая с кожи въевшуюся болотную тину и запах гнили. Ледяная ключевая вода сбивала дыхание, сводила икры, но её журчание, перекатывающееся через гладкие валуны, удивительным образом успокаивало натянутые нервы.

Машинально огляделся. Лиза обосновалась метрах в тридцати ниже по течению. Листва в мае еще не успела набрать густоту, и сквозь переплетение ветвей виднелся её силуэт. Она думала, что надёжно скрыта от посторонних глаз, и торопливо раздевалась. Стянула тяжелую, промокшую гимнастёрку, затем грубые армейские штаны, оставшись в одном исподнем. Мужском, никаких там трусов.

Я замер, боясь пошевелиться, чтобы плеск воды не выдал меня. Я не хотел подглядывать – на войне такие вещи пресекались жестко, – но взгляд сам прикипел к ней. Нельзя? Но меня вели гормоны. И мне даже казалось, что она специально далеко не ушла. Сама виновата?

Нагая она была прекрасна! Весеннее, бледное солнце скользнуло по изгибам её стройного, подтянутого тела, по рассыпавшимся по спине тяжелым мокрым волосам. В ней не было ничего от того сурового, колючего командира, к которому мы привыкли. Только редкая, хрупкая, пронзительно живая естественная красота. От этого контраста грязи, крови, постоянной смерти вокруг – и этого теплого живого тела перехватило дух.

И вдруг Лиза, словно кожей почувствовав чужой взгляд, резко обернулась, прикрывая грудь руками. Наши взгляды скрестились сквозь ветви всего на долю секунды.

Меня словно ошпарило кипятком. От стыда и внезапно нахлынувшего, неуместного сейчас жара я резко шагнул вперед, прямо на глубину, и с головой ушел в ледяной поток, чтобы сбить это дикое наваждение. Мальчишка… я дал ему волю. Так я свой поступок хотел оправдать.

Холод ударил по вискам, вышиб остатки воздуха из легких, но моментально прочистил мозги. Когда я, отфыркиваясь, вынырнул на поверхность, на берегу Лизы уже не было. Только тревожно покачивались тонкие ветки ольхи.

Выбравшись на каменистый берег, я насухо растерся жесткой портянкой, стуча зубами от бьющего озноба. Влажную, грязную гимнастёрку и галифе туго скрутил и сунул в вещмешок. Натянул гражданское.

Лиза ждала меня у тропы. На ней было простое, выцветшее ситцевое платье, на плечи накинут темный шерстяной платок. Мокрая коса тяжело переброшена на грудь. Выглядела она сейчас как обычная деревенская девчонка, если бы не глаза. Она смотрела на меня исподлобья, сердито, с затаенным вызовом, но не проронила ни слова. Мы лишь тяжело переглянулись – и она резко отвернулась, первой шагнув в сторону опушки. Я молча двинулся следом.

Сборы были короткими. Перекинули через плечо сумки, перебросились парой фраз, и двинулись. Четыре часа пути, лесом, в обход открытых мест. В основном молчали. Только сапоги чавкали по сырому мху да изредка перекликались птицы. Гром бежал строго рядом со мной, то и дело поглядывая на меня и как бы спрашивая, все ли правильно он делает.