Алесь наконец чиркнул зажигалкой, выпустил струю сизого, едкого дыма.

— Слушай, Степан… — начал он, понизив голос. — Тут по землянкам болтают, как ты лихо немцев от отряда отвёл. Сказывают, заманил их в чащу, кружил по болотам, путал следы, пока наши уходили. Говорят, у тебя там целая война была, патронов пожег немерено.

— Людям привычно преувеличивать. Но а куда деваться? — я пожал плечами, не желая напускать на себя лишнего геройства. — Жить захочешь — и не так раскорячишься. Не я их, так они меня. Тут война. Главное, что отряд ушёл и сами уцелели. Да и не только моя тут заслуга, — я выразительно кивнул в сторону Лизы.

Она, обладая каким-то звериным чутьем на взгляды, тут же обернулась, но промолчала.

— А ещё ходят слухи, — Алесь прищурился сквозь махорочный дым, — что ты в Красный Берег хочешь сходить. На разведку. И я теперь и сам это вижу.

Я резко остановился. Сапоги вязко хрустнули по сухим веткам. Внутри мгновенно сработала сигнализация.

— Откуда слухи? — мой голос стал холодным. Я сканирующе посмотрел прямо в открытое лицо здоровяка.

Но ответить Алесь не успел. Из густых зарослей папоротника слева снова вынырнула голова Максимки.

— Да это я… — виновато шмыгнул носом пацан, стряхивая с плеча труху. — Нечаянно вчера подслушал у штабной землянки. Ну, это… когда ты с командиром говорил. Я там сапоги чистил.

Алесь в сердцах сплюнул крошку махорки с губы и махнул огромной рукой:

— Тьфу ты, леший малолетний! До чего ты там по кустам прячешься? Выбирайся, давай на тропу, шагай с нами, разведчик недоделанный.

Максимка, шурша сухими ветками, ловко выбрался из кустов на натоптанную тропу, поравнялся с нами и смущенно, но задорно улыбнулся. Мы двинулись дальше, встраиваясь в общий, неспешный ритм идущего отряда. Олесь задумчиво глазел вперед. Лиза, шагавшая чуть впереди, то и дело оглядывалась на нас с явным любопытством, но шаг не сбавляла.

— Так почему за Красный Берег заговорили? — негромко спросил я, нарушив тяжелое молчание.

— Да потому что дело это, — Алесь хмуро посмотрел под ноги, а затем добавил почти заговорщицким, глухим шепотом: — Тут ты кругом прав, Степан. Детей вытаскивать надо. Нельзя этим нелюдям их оставлять.

— Знаю, — коротко ответил я, чувствуя, как от ненависти сводит скулы. — Только вот командир добро не даёт. Наглухо отказывает.

— Понятное дело, — тяжело вздохнул здоровяк-Алесь. — Белый… он мужик правильный, но осторожный. Сильно осторожный. Боится рисковать, боится подставить под удар весь лагерь. Его и судить нельзя — на нём сотни жизней, бабы, раненые. Он за них головой перед «Большой землей» отвечает. Там разные люди. Есть из семей партийных работников, кого пока не смогли вывести на «Землю». Но иногда, — Алесь воровато оглянулся и еще больше понизил голос, — как по мне, перегибает он палку со своей аккуратностью. Война ведь. Без риска тут не выживешь.

— А мне кажется, уломаем мы его! — горячо встрял Максимка, блестя черными глазами из-под козырька кепки. — У нас бойцов толковых хватает. А уж если вы вдвоем с Лизаветой столько по лесу покружили и столько немцев на тот свет отправили… — он посмотрел на меня с нескрываемым пацанским восхищением. — Тут уж точно всё выгорит! Я даже сам готов проводником пойти, я там все тропы знаю!

Лиза, заметив наше оживленное шушуканье, неуловимо сбавила шаг. Подождала, пока мы подойдем, и пошла вровень, легко подстраиваясь под наш ритм.

— О чем секретничаем, бойцы? — спросила она подчеркнуто непринужденно.

Максимка с Алесем разом напряглись, переглянулись, явно не понимая, можно ли при ней трепаться о неодобренных командиром планах. За такое в лесу могли и к дереву поставить.

Я же ответил ровно, глядя прямо на нее:

— Да вот кумекаем, как командира уломать. Чтоб дал добро сходить к Красному Берегу на разведку. Подходы прощупать, охранение срисовать. Детей надо вызволять из лагеря.

Лиза мгновенно посерьезнела. От былой легкой иронии не осталось и следа.

— Дело правильное, — твердо кивнула она, поправив ремень винтовки. — Если что — я в деле.

— Тебя Белый вряд ли отпустит, — я покачал головой. — Ты теперь штатный снайпер отряда. Инструктор. Людей натаскивать должна. Белый на тебя сильно рассчитывает, так что лишний раз под пули не пустит. Ценный кадр. Да и еще центр может сказать тебе возвращаться.

— Это мы ещё посмотрим, — упрямо усмехнулась Лиза, вздернув подбородок. — На войне всякое бывает. Незаменимых нет. — Затем ее глаза заледенели: — Главное, Смугляка этого ублюдочного с нами не брать. Подведет в самый нужный момент.

Она украдкой взглянула на меня. На секунду наши глаза встретились. На ее испачканных, обветренных щеках проступил едва заметный румянец, но она тут же резко отвернулась, нахмурившись. Быстро взяла себя в руки — не время сейчас для переглядок, кругом лес и смерть.

— Да не ублюдочный он, — сказал Алесь, но почему, не объяснил.

Неужели постановка это все была? И тогда Тимох отличный актер. Хотя такую симпатию к Лизе сыграть невозможно. И по морде он мне целил не постановочно.

Дальше мы шли, тихо, вполголоса обсуждая детали, словно приказ уже лежал у нас в карманах. Говорили по делу, сухо и прагматично. Продумывали всё: с какой стороны безопаснее подойти к колючей проволоке, где лучше залечь в «секретах», как снимать часовых без лишнего шума.

И самое страшное — как потом выводить изможденную, перепуганную детвору. Как тащить их через топкие гати, где прятать во время неминуемых облав, чем кормить в лесу, чтобы не сорвать желудки с голодухи. Как пристроить детей потом, раскидав по деревням.

Слушая их негромкий, обстоятельный говор, я вдруг понял: что-то внутри меня безвозвратно изменилось. Там, где еще полчаса назад была лишь холодная, одинокая расчетливость, подозрения о проверках, хотя это точно было, но не сейчас. Сейчас затеплилась живая, упрямая надежда, и она была не только у меня, у всех нас четверых.

А еще появилась спокойная, твердая уверенность. Я больше не один волк-одиночка. Это не только моя личная вендетта. Со мной идут люди, которые так же яростно, до зубного скрежета, хотят вырвать этих детей из немецкой мясорубки. И значит, теперь у нас просто не может не получиться.

Лес глухо шумел кронами, отряд тяжелой, вооруженной змеей втягивался в чащу. Дело за малым — пробить броню командирской осторожности. А дальше… Дальше мы вытащим детишек. Я выполню то, что обещал. Я просто не имею права сдохнуть, пока не сделаю этого. И, похоже, что теперь не только я так думаю.

Бобруйск 

13 мая 1942 

Полковник Нойман смотрел на своих подчинённых со смешанными чувствами, но преобладало глухое, тяжёлое раздражение. Секретная операция, которая в тиши кабинетов Абвера была продумана до мельчайших деталей и расписана буквально до каждого выстрела, на деле превратилась в нескончаемый бег с препятствиями и обернулась непозволительно большими потерями.

И это было невыносимо для Рихарда Ноймана, который всегда и во всем любил порядок и доскональную проработку даже сложнейших операций. Тут же слишком много было случайностей, чуть было не обрушивших карьеру полковника.

Ещё более грозный, возмущённый и откровенно злой вид имел командир особой группы егерей гауптман Айдингер. Если высшие чины считали потери лишь сухими цифрами в сводках и сокрушались только потому, что Рейх лишился отважных и умелых исполнителей, то для гауптмана эти смерти не были обезличенными.

Со своими погибшими егерями он был знаком лично, не первый год делил с ними солдатский паёк, порой даже окопную грязь и все тяготы службы. Особенно остро он переживал потерю тех, кого считал своими лучшими бойцами, – тех, кто вместе с ним прошёл через Польшу и Францию, кто никогда не сомневался в приказах и не задавал лишних вопросов. И кто еще в Испанскую войну был рядом с Айдингером.