– Понял, – кивнул Мартын, пряча бумагу за пазуху. – А если их подряд много пойдёт, запутаюсь?

– Не запутаешься. Ставь крестики или палочки. Лучше лишний раз чиркнуть, чем потом сидеть гадать.

Я обернулся к собаке:

– Гром. Остаёшься с ним. Сидеть. Охранять.

Пёс тяжело вздохнул, будто понимая скуку предстоящего задания, лизнул мою ладонь и покорно улёгся у ног Мартына. Я посмотрел в глаза собакину. Поистине мудрое создание. Повезло нам с ним, однако.

– Ну, бывайте, – я поправил ремень автомата.

Мартын растерянно уставился на меня. На мгновение маска упрямства спала, и он напряжённо спросил:

– Стёп… вы же не бросите? Не оставите меня здесь?

– Ну ты и дурак, Мартын, – осуждающе, но без злобы покачал я головой. – Мы своих не бросаем. Пора бы уже уяснить. Сделаем дело и на обратном пути заберём. Жди.

Мартын судорожно сглотнул, понятливо кивнул и с какой‑то грустной благодарностью опустил руку на холку Грома.

Мы выбрались из оврага. Лиза окинула взглядом стремительно темнеющее небо, на котором проступали первые бледные звёзды.

– Идём. Ночь коротка, а дел много.

Мы бесшумно шагнули в лес, оставив Мартына и Грома в сырой тишине оврага. До Красного Берега оставалось часа два‑три быстрого хода. И мы не мешкали.

Остановились мы только тогда, когда до цели оставалось с полкилометра. Ближе подходить было нельзя. Велик риск нарваться на внешние патрули.

Территория объекта угадывалась впереди по редким огням, тусклому желтоватому свечению над крышами и смутным, угловатым силуэтам сторожевых вышек на фоне ночного неба. Там, за полем и редкой полосой кустарника, начиналась запретная зона. Пулемёты на вышках, прожектора, патрули. Кроме того, подходы к периметру немцы наверняка щедро засеяли минами. Соваться туда в лоб было самоубийством. Дальше нужно было действовать ювелирно.

Ж лобин ский район 

19 мая 1942 года 

– Здесь, – одними губами шепнул я Лизе.

Она коротко кивнула, внимательно оглядываясь. Я тоже присмотрелся, прочесывая взглядом кромку леса. Взгляд выцепил старую сосну. Она стояла на пригорке, чуть поодаль от основной опушки – огромная, густая, раскидистая. Тяжелые хвойные лапы спускались почти до самой земли, надежно скрывая ствол от посторонних глаз.

– Нужен наблюдательный пункт, – едва слышно произнесла Лиза. – Сосна вон та, высокая. С неё должно быть видно весь лагерь поверх заграждений.

– Сильно броская она, уже потому, что самая высокая. Цепляет глаз. Лучше вон ту, – я указал на другое дерево в метрах ста. – оно поменьше, но достаточно… И не тропа, но проход к ней есть, как раз для отхода подойдет.

Лиза бросила оценивающий взгляд на дерево, потом на Максимку. Тот уже успел залечь в высокую мокрую траву и, казалось, вообще не дышал, слившись с землей – его туда пускать нельзя. Перевела взгляд на Алеся – под его габаритами ветви непременно затрещат на всю округу.

– Я полезу, – сказал я, отсекая её сомнения.

– Только осторожно. Без самодеятельности, – шепнула она.

– Да куда мне, – сказал я.

Группа бесшумно рассредоточилась, занимая круговую оборону. Максимка забился под узловатые корни старой берёзы, присыпав себя хвоей – только блеск глаз выдавал его присутствие в темноте. Алесь тяжело залёг за валуном, аккуратно пристроив ствол винтовки на замшелый камень и направив его в сторону лагеря. Лиза растворилась в кустах лещины, откуда контролировала и опушку, и подходы к нашему пригорку.

Убедившись, что все на позициях, я тенью скользнул к сосне. Закинул автомат за спину, поправил ремень, чтобы не брякнул о ствол, закинул бинокль за пазуху и ухватился за нижнюю ветку.

Лезть наверх вслепую, в сырой темноте – то ещё удовольствие. Кора влажная, скользкая после дождя. Я карабкался медленно, выверяя каждое движение, нащупывая опору ногой прежде, чем перенести вес. Главное было – не стряхнуть лишнюю хвою и не качнуть крону. Липкая сосновая смола приставала к пальцам, смешиваясь с грязью.

На высоте метров семи‑восьми ствол раздваивался. Я втиснулся в эту развилку, привалился спиной к шершавому дереву и перевел дух. Густая хвоя плотно укрывала меня со всех сторон. Снизу не разглядеть, сверху – темень. Отличная точка.

Осторожно расстегнув кофр, я достал бинокль. Протер линзы чистым краем исподней рубашки и прижал холодные окуляры к глазам. Покрутил колесико настройки, ловя фокус в свете дальних прожекторов, на всякий случай прикрывая линзы рукой. Хоть и ночь, но даже от света луна стекло может бликовать. Всмотрелся и замер.

То, что выхватила оптика, заставило сердце споткнуться, а потом тяжело и больно удариться о рёбра.

Там, за двойным рядом колючей проволоки, у длинного приземистого барака стояла машина. Крытый грузовик с натянутым брезентом. Борта серые, мрачные, без опознавательных знаков. Солдаты в мышиной форме – эсэсовцы, я отчётливо разглядел сдвоенные молнии на петлицах одного из них – деловито загоняли в кузов детей.

– С хрена ли они тут? – почти одними губами себе сказал я.

Нужно было занять мозг, чтобы меньше поддаваться эмоциям, так как слишком уж…

Это была страшная, противоестественная картина. Дети шли сплошным потоком, понурив бритые головы, едва переставляя тонкие, как спички, ноги. Никто не сопротивлялся. Не было ни детских криков, ни плача, ни попыток вырваться. Только мёртвая, гнетущая тишина покорности, прерываемая лишь сухими, лающими командами конвоиров. Малыши, бледные и измождённые, безвольно карабкались по приставной деревянной лестнице и растворялись в тёмном чреве машины, как бесплотные тени. Они не понимали, что происходит, просто делали с пустыми, усталыми глазами, что им велели.

Я начал считать: десять, пятнадцать, двадцать… потом сбился, почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота.

А всего в пятидесяти шагах от этого конвейера творилось другое.

Под натянутым из мешковины навесом, ярко освещенным лампами, стояли сбитые из досок столы. За ними коротали ночь фашистские офицеры. Скорее всего они, так как одеты с больничные пижамы, или в яркие халаты. Но повадки, рядом стоящие солдаты, которые подносили еду, выпивку.

Они чувствовали себя здесь хозяевами мира в абсолютной безопасности. Глубокий тыл, фронт далеко, русские партизаны гниют где‑то по болотам. Один и вовсе сидел, как арлекин, в ярких полосатых пижамных штанах, небрежно накинув мундир на плечи. Кто‑то расслабленно курил, пуская дым в потолок, кто‑то со смехом пил из изящной фарфоровой чашки. Другие прикладывались к рюмкам. Двое оживлённо спорили, размахивая руками. Мля… болеющие. Курортники, чтобы сгнили бы.

А один, молодой, с аккуратной аристократической бородкой, стоял у края навеса. Он неторопливо помешивал ложечкой в стакане, с легким, скучающим любопытством наблюдая за погрузкой детей, будто смотрел на разгрузку угля на товарной станции. Он что‑то говорил с предельно умным лицом, кто‑то с ним соглашался.

Наверное вот так можно было бы смотреть на то, как грузят… Нет, дети не достойны сравнения с чем‑то неприличным. Они достойны быть отомщены. И вот эти суки потом будут рассказывать про то, что советский воин в Германии вел себя неприлично? Выжечь тварей нужно было, если уж око за око. А мы кормили их детей с полковых кухонь.

Я не выдержал. Дыхание перехватило судорогой. Руки предательски задрожали, тяжелый бинокль заходил ходуном, смазывая страшную картинку. Чуть было оптика не дала блик, вовремя прикрыл руками. В ушах зашумела кровь. Я поспешно опустил оптику, зажмурился, пытаясь выдавить из памяти этот кадр, но он намертво выжегся на сетчатке.

Осторожность испарилась. Злоба душила так, что не хватало воздуха. Я буквально сполз по стволу вниз, сдирая кожу на ладонях и не обращая внимания на то, как жесткие ветви хлещут по лицу. Последние два метра я просто спрыгнул на мягкий мох, чудом не подвернув ногу.