Картина была дрянная. Нога не просто воспалилась – она горела. Вокруг старой, наспех наложенной повязки кожа вздулась багровым венчиком, лоснясь от отека.

Я не удержался и жестко, без церемоний надавил пальцем чуть выше отёка. Мартын судорожно втянул воздух, зашипел сквозь сжатые зубы и рефлекторно дёрнул ногой.

– Как ты вообще шёл? – негромко спросил я, чувствуя, как внутри закипает глухое бешенство. Пальцы сами собой сжались в кулаки. Как же хотелось отвесить ему тяжелую, звонкую оплеуху прямо сейчас, чтобы выбить эту дурь из головы.

– Я думал, пройдёт… – виновато и жалко пробубнил он, уставившись в раскисшую землю. – Она же почти и не болела. Я не хромал, отек прошел… почти.

– Пройдёт, сука… – зло, с издевкой усмехнулся я. – В могиле всё у всех проходит. И очень быстро.

Лиза шагнула ближе. Её лицо превратилось в непроницаемую маску, брови сурово сошлись на переносице:

– В лагере не говорил? Тебя врач перед выходом не осматривала? Мне Марыся соврала?

– Говорил, – едва слышно ответил Мартын, всё так же не смея поднять глаз. – Марыська сказала, что рана чистая, заживёт. Со временем…

– Марыська, значит, осматривала, – протянул я, чувствуя подвох. – И ничего вот этого не увидела? Где‑то ты сильно недоговариваешь, товарищ.

Мартын мрачно замолчал. Желваки нервно заиграли на его худом лице. Было видно, как в нём борются стыд и упрямство. Наконец он рвано выдохнул:

– Я Нину уговорил, – буркнул он, сдаваясь. – Она уже попросила Марыську не докладывать. Я ведь нужен здесь! Я был уверен, что справлюсь. Нога почти не болела, и пухнуть перестала. В общем… поверила Марыська Нине на слово, не стала разматывать.

– И ты решил, что раз она поверила, то можно рисковать всей группой? – голос Лизы прозвенел сталью, став внезапно тихим и страшным. – Из‑за твоих амбиций мы все можем лечь в этом лесу. И Нинка молодец…

Я нехорошо посмотрел, покачал головой:

– Нина в тебе увидела защитника. А ты взял и использовал ее. Вот вся твоя любовь.

– Я не думал, что от дождя, из‑за этой грязи вот так… увязну… и так разнесет… И с чего вообще… это любовь‑не любовь, – набычился он. – И Нина не виновата.

– Не думал он, не виновата, – резко перебил я. – И что нам теперь с тобой делать?

Я круто развернулся и отошёл на несколько шагов в сторону. Нужно было остыть.

А ведь я был абсолютно спокоен: раз Марыська дала добро, значит, порядок. Я ж его специально послал, проверить. Но этот герой, мать его за ногу, решил поиграть в партизанскую романтику, хоть бы на секунду мозги включил. Разведчик хренов.

Лиза неслышно подошла сзади.

– Дальше он не пройдёт, – сказала она ровным, лишенным эмоций тоном. – В лучшем случае мы из‑за него критически замедлимся и сорвем график. В худшем – в самый неподходящий момент при огневом контакте он нас подведёт.

– Знаю, – глухо кивнул я. – Но не пускать же ему пулю в лоб и не бросать одного в таком состоянии.

Лиза промолчала. Я скосил на неё глаза: губы упрямо сжаты, во взгляде – холодный расчет. Я прекрасно понимал, что в критической ситуации она бы без малейших угрызений совести оставила его здесь. Он солгал, подставил под удар операцию, и по законам военного времени его жизнь сейчас стоила меньше, чем пыж для патрона. Но я знал, что до крайностей доводить нельзя – это убьёт дух в остальных.

– Сделаем так, – я повернулся обратно к группе. – Доковыляем как‑нибудь до железной дороги. Оборудуем ему лежку в кустарнике и оставим там. Пусть сидит в кустах, да в траве молодой, рыла не кажет, а считает эшелоны. Направление, тип груза, интервалы, охранение. Так и пользу реальную принесёт, и мы время на разведку железки не потеряем.

– А если немцы патрулем пойдут? – вскинулся Мартын. Глаза его расширились от внезапного испуга. – Я там сам буду? С одной ногой?

– Не сам, – я отрицательно качнул головой. – Вон, Грома с тобой оставим. Он за версту чужака чует, предупредит заранее. Успеешь уйти глубже в зелёнку. Да и чего им ходить? Они все по самой железке ездить станут.

Мартын скривил кислую мину, с тоской посмотрев на невозмутимого пса. Но, быстро осознав, что других вариантов ему не предложат, обреченно закивал.

Лиза обдумывала план несколько секунд, взвешивая все «за» и «против», затем коротко кивнула.

– Да, рабочая идея, – она перевела тяжелый, суровый взгляд на Мартына. – Считай это шансом искупить вину. Не подведёшь? Сможешь выполнить наблюдение?

– Смогу. Не подведу, командир, – сглотнув, уверенно ответил он.

– Ладно, – отрезала она. – Тогда живей. Нужно перевязать ногу, стянуть сустав, иначе через пару километров придется тащить тебя на своем горбу.

– Давай ногу, – велел я, перехватывая у Мартына серый брезентовый квадратик индивидуального пакета. Разорвал зубами суровую нить, развернул бинт.

Мартын покорно вытянул ногу, виновато и преданно поглядывая на меня снизу вверх. Я не церемонился: туго, в натяг, замотал голень восьмёркой, жестко фиксируя голеностоп, чтобы хоть как‑то снять нагрузку с воспаленных связок. Парень бледнел, но терпел молча.

Тем временем Алесь, не говоря ни слова, скрылся в ближайших зарослях и вернулся с ровной, крепкой жердиной. Быстро прикинув длину, он ловко обтесал её ножом под рост Мартына. На верхний конец, который пойдет под мышку, он плотно намотал запасную портянку, чтобы дерево не скользило и не стирало одежду. А затем обмотал толстым слоем тряпья и нижний, упирающийся в землю конец. Чтобы костыль не оставлял на влажной почве глубоких, приметных круглых вмятин, выдающих раненого.

– На, держи. Пробуй идти, – сказал я, завязывая узел на бинте.

Мартын оперся на самодельный костыль, крякнул от усилия и сделал несколько шагов. С опорой дело пошло явно лучше, хотя заметная прихрамывающая походка никуда не делась.

– Пойдёт, – резюмировал я, закидывая автомат на плечо. – Как‑то теперь да доковыляет. Двинули.

Мы продолжили путь. Скорость заметно упала. Мартын то и дело спотыкался, тяжело опираясь на свой импровизированный костыль, останавливался и переводил дух. Лиза нервно поглядывала на вышедшее из‑за рваных туч солнце, прикидывая в уме график. Я понимал, мы теряем драгоценные часы, но выбора не было.

К закату мы добрались до нужного квадрата. Железнодорожная насыпь возвышалась метрах в двухстах, поросшая кустарником и молодыми берёзками. Рядом темнел глубокий овраг, заваленный буреломом, с густым ельником на пологих склонах. Место глухое, немцы сюда не сунутся: слишком далеко от станций, да и проверять здесь нечего. Идеальная лёжка.

– Оборудуем здесь, – негромко сказал я, указав на удобную выемку под корнями.

Мы быстро подготовили место, откуда сквозь ветви отлично просматривался участок путей. Сверху и с боков закидали яму свежим лапником – теперь не заметить ни с дороги, ни с воздуха. Внутри получилось сухо, можно было сидеть, лежать и вытянуть больную ногу.

– Слушай сюда, – сказал я Мартыну, пока он мостился на хвойной подстилке. – Твоя задача – эшелоны. В какую сторону идут, сколько вагонов, с каким интервалом. Записывай всё. – Я сунул ему огрызок карандаша и сложенный вчетверо клочок бумаги. – Особо отмечай, если пойдут платформы с техникой или цистерны. Увидишь что‑то необычное – запоминай.

– А ночью как считать? – с сомнением спросил Мартын. – Темно же.

– По звуку и силуэтам. Сначала услышишь гул – засекай время. Если паровоз тяжело пыхтит и лязгает буферами, значит, идёт гружёный – технику везёт или боеприпасы. Если катится тихо, накатом – порожняк. Длину состава прикидывай по времени: сколько минут вагоны мимо тянутся. Они тут скорость сбрасывают, считай, что уже к Жлобину подъезжают.

Я на секунду задумался, вспоминая повадки немецких составов.

– Ещё важное: если пойдёт санитарный поезд – запомни, на нём кресты рисуют. В темноте их не разглядишь, но по звуку отличишь – такие составы идут медленнее, осторожнее, у них остановок больше. Цистерны – это горючее, их считай поштучно. Если платформы с пушками или танками – тем более. Понял?