Приклад ударил в плечо. Выстрел вспорол тишину. Пуля с визгом счесала кору прямо над головой немца, заставив его инстинктивно рухнуть на землю. Тут же лес взорвался ответным огнем. Второй егерь хлестнул по моей позиции длинной очередью. Я ушел в перекат, прячась за соседний ствол. Пули злобно застучали по дереву, осыпая меня щепой. В воздухе повис едкий запах сгоревшего пороха.

Не поднимая головы, я высунул ствол и вслепую ударил по кустам, где вспыхивали дульные вспышки стрелка. Тот заткнулся. На секунду повисла тишина, нарушаемая лишь треском осыпающихся веток. Я перевел дыхание, судорожно сглатывая сухую слюну. Лай собак уже доносился издалека, растворяясь в мгле. Гром уводил ищейку всё дальше. Справился, чертяка.

Теперь оставались люди.

Я вскочил на ноги и рванул вглубь леса. Сзади тут же раздались яростные крики, щелчки затворов, топот.

Впереди замаячил узкий, зажатый между двумя замшелыми валунами. Идеальное место.

Я рухнул на колени. Руки работали сами, на мышечной памяти, быстрее, чем соображала голова. Выдернул из подсумка ребристую гранату, из кармана – моток нитки. Я готовился к этому заранее, еще там в лагере партизан. Два колышка, выломанных на ходу, с силой вогнал в мягкую землю по краям тропы. Натянул нить на высоте голени. Кольцо, усик чеки разогнут. Осторожно, чтобы не сдернуть раньше времени…

Растяжка готова.

Я бесшумно откатился в сторону и залег в густом папоротнике метрах в пятнадцати от валунов. Дышал через раз. Ну сейчас вы у меня выкусите.

Жлобинский район 

21 мая 1942 года  

Серо‑зеленые силуэты егерей вынырнули к просеке. Я вжался в мох, сжал крепко оружие. Застыл в ожидании взрыва гранаты.

Но вдруг группа замерла. До меня донесся приглушенный гортанный оклик – слов за шумом ветра и шелеста листвы я не разобрал, но интонация была тревожной. Второй голос напряженно бросил:

– Vorsicht, seht auf den Boden [нем. «Осторожно, смотрите под ноги»].

На миг мне показалось, что этот голос я уже слышал.

Секунду они стояли неподвижно, изучая натянутую проволоку растяжки, а затем аккуратно перешагнули её, сбавив темп. Чёрт. Грамотные попались, заразы. Не сработало.

Я беззвучно выругался, мягко перекатился за ствол сосны, вскочил и рванул дальше. Лес тут же наполнился хрустом веток и короткими, лающими командами. Немцы бросились в погоню. Они шли быстро, упорно наганяли меня, не отставая ни на шаг.

Я выскочил к широкому оврагу, оступился, едва не сорвавшись вниз. Окинул взглядом крутой, изрезанный весенними промоинами склон. Внизу блестела нитка ручья, плотно заросшая ивняком, осокой, а местами и рогозом. Идеальное место для отхода. Я сбросил скорость, упал за толстый, трухлявый пень на самом краю и вскинул ствол. Долго ждать не пришлось.

Егеря вынырнули из‑за деревьев один за другим. Я поймал на прицел грудь первого и плавно потянул спуск.

Грохот выстрела ударил по ушам. Немец словно поперхнулся воздухом, выпучил глаза, выронил карабин и осел на влажную землю. Его напарник среагировал мгновенно: шустро отскочил за толстый ствол сосны и тут же полоснул из автомата мне в ответ. Пули с визгом вгрызлись в пень над моей головой, осыпая спину трухой. Позиция засвечена. Теперь надо уходить. Да и автомат… это не МП‑40. Следующая модификация, уже армейская. А он и помощнее и быстрее.

Не теряя ни секунды, я перевалился через край и на спине, тормозя подошвами по склизкой глине, покатился вниз. Влетел в густой кустарник, обдирая лицо о ветки, сходу вскочил и, пригнувшись, перебежал ручей. Ботинки зачавкали по грязи. А вот это хорошо, где‑то здесь начиналось болото.

Наверху раздались злые окрики. Егеря пытались достать меня с гребня, били наугад, но пули лишь уходили в вязкую землю и сбивали листву. Их позиция наверху сейчас играла против них: я ушел в мертвую зону.

Еще пробежал с десяток метров по руслу, нырнул под переплетение поваленных стволов. Здесь я застыл. Отсюда им меня уже не достать.

Наверху, на гребне оврага, повисла тяжелая тишина. Немцы не рискнули съезжать по голой глине вслед за мной. И правильно сделали. На чистом спуске они были бы как в тире, а я положил бы их по одному.

Хруст веток сместился левее. Я лежал в полутьме, жадно вслушиваясь в лес. Егеря двигались теперь иначе – крадучись, прощупывая каждый шаг. Боялись нарваться на вторую растяжку. Отлично. Они выбрали обходной маневр по пологому склону, и это подарило мне драгоценные минуты.

Я перевёл дыхание и двинулся осторожно дальше. Только сейчас осознал, что где‑то там, в глубине чащи, уже стих собачий лай. Гром увел немецкую ищейку далеко, но за пса я не переживал. Перед глазами до сих пор стояла картина: как наш пес молча, яростным броском сбил овчарку с ног, намертво вцепился мощными челюстями ей в горло и уволок бьющееся тело в подлесок. Гром справится. Он уже не раз доказывал, что умеет сражаться.

Главное это, что я надежно увел преследователей от того квадрата, где прятались дети.

Я рысью двигался вглубь заболоченного леса. Егеря упорно шли по следу, не сбавляя темпа. Я резко взял вправо, поднырнул под густые ветви орешника и залег, приготовившись ждать. В эту лесную карусель можно было играть до темноты: водить их по бурелому, выматывать, заставлять тратить силы, делать ошибки от усталости. Финал у этой игры один: либо я положу их всех, либо они меня.

Тот, кого я снял у оврага, уже остался позади. Теперь их осталось трое. Ну и черт с ним, что граната не взорвалась. Все равно это сыграло мне на руку. Они потеряли темп, теперь двигались медленно, обнюхивая каждый ствол, вздрагивали от любой треснувшей ветки. Нервы у них натянулись как струна.

И вот они вновь появились в поле зрения.

На этот раз я взял на мушку того, кого сразу вычислил как старшего. Он двигался хищно, шел чуть впереди и отдавал команды короткими, рублеными жестами. Его лица я не мог рассмотреть, но манера двигаться, голос вновь показались мне будто знакомыми.

Поймав его грудь в прицел, я уже начал плавно вжимать спусковой крючок, но немец словно кожей почуял опасность. Резко метнулся за толстый ствол сосны и застыл. Зато его подчиненный, выскочивший из подлеска, сам прямо‑таки напросился на свинцовый подарок. Я перенес дуло и коротко нажал на спуск. Пуля с хрустом раздробила егерю бедро.

Он истошно вскрикнул, тяжело завалился на бок и судорожно вцепился в простреленную ногу. Командир тут же хлестнул по моей позиции длинной ответной очередью, но я уже ушел в глухой перекат за соседнее дерево. Пули с треском впились в древесину там, где секунду назад была моя голова, щедро осыпав плечи жесткой корой.

Раненый так и остался лежать на сыром мху, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы. А вот второй из преследователей – высокий, поджарый егерь с автоматом наготове – плавно водил стволом по зарослям, прикрывая командира. Он двигался нервно, но пугающе профессионально: каждый шаг выверен, ни одной хрустнувшей ветки под подошвами кованых ботинок. Я не видел его лица под надвинутым кепи, лишь хищный силуэт, но в каждом движении читалась холодная, расчетливая злость. Он точно знал, что мы где‑то рядом, и напряженно ждал момента.

Я же ждать я не стал. Рванул дальше, уводя их зигзагами по бурелому. Эта двойка не отставала, дышала в затылок, за спиной то и дело сухо строчили короткие очереди. Внезапно лес расступился, и я вылетел к топкому «окну». Метров десять пузырящейся болотистой жижи, густо поросшей острой осокой, и редкие чахлые кусты по краям.

Идеально. Я нарочно пробежался по самому краю, оставляя в грязи глубокие следы, имитируя переправу вброд. А сам тут же подтянулся на нижнюю ветку раскидистого дерева, прошел по толстому суку, спрыгнул на сухой участок и бесшумно залег за массивным поваленным стволом. Мой след обрывался прямо у кромки топи.

Егеря подошли спустя минуту. Тяжело дыша, остановились у болота. Командир опустил ствол и ткнул им во взбаламученную воду: