Лес хлестал нас по лицам. Мы рвались сквозь густой подлесок, не разбирая дороги, проламываясь сквозь цепкие, как костлявые пальцы, ветви.

Впереди, молнией мелькая среди стволов, шел Гром. Он то и дело оборачивался, нервно, отрывисто взлаивая – не просто звал за собой, а словно бы требовал: «Быстрее! Ещё быстрее!»

А за спиной, вспарывая стылую предрассветную тишину, пульсировал другой лай. Вражеской ищейки. Её голос звучал гулко, ритмично, безжалостно. Этот звук не стихал ни на секунду, он вгрызался в затылок, становясь всё ближе, всё настойчивее. К лаю уже примешивался тяжелый, мерный хруст сапог, ломающих валежник, и едва уловимый металлический лязг амуниции. Немцы шли быстро. И если я иногда, но различал шум от них, они очень близко.

– Сюда! – выдохнул я, резко ломая траекторию и утягивая пацанов за собой в густую тень ельника.

Взгляд лихорадочно, но цепко сканировал местность. Паника, липкой волной нахлынувшая сразу после внезапного пробуждения, исчезла, выгорев дотла. В голове щелкнул тумблер, переводя организм в боевой режим. Разум отсекал лишние эмоции, работая с ледяной, математической точностью. Увести погоню. Спасти детей. Я могу, я умелый воин.

Пацаны выдохлись. Их измученные организмы не готовы были к погоне, они задыхались, и с каждой секундой наш темп падал. Они не смогут бежать наравне со мной, станут гирей на ногах. Да и что три пацана сделают против тренированных вооруженных бойцов? Расстреляют в спины, даже не притормаживая.

Значит их нужно спрятать. А потом развернуться и принять удар на себя, уводя свору по ложному следу.

Впереди, в мутном серебре занимающегося рассвета, из тумана вынырнул исполинский силуэт старой сосны. Её мощный ствол казался черной колонной, подпирающей низкое небо. Я оценил её мгновенно: нижние, самые толстые ветви начинались высоко, недосягаемо для случайного взгляда, но весь ствол до них был усеян крепкими обломанными сучьями. Практически идеальная лестница. И главное – сосну плотно обступали два молодых, густых клёна, создавая естественную ширму.

– Стоп! – я резко затормозил, едва не сбив бегущего следом Микулу. Схватил его за плечо, притягивая к себе остальных. – Слушать меня! Быстро на сосну. Лезьте в самую крону, в гущу хвои!

– А ты? – Микула вскинул на меня огромные, блестящие от ужаса глаза. Его грудь ходила ходуном, пальцы уже судорожно вцепились в шершавую кору. – И ты уверен, что они пройдут мимо?

– Я их уведу. Только тихо сидите и смотрите за ветками, чтобы не хрустнуть, или не свалиться, – процедил я, жестко толкнув его в худую спину, заставляя подтянуться к первому суку. Времени на сантименты не было. – Сидеть тише воды! Не дышать, не кашлять, не сметь слезать, что бы вы ни услышали снизу! Даже если начнется стрельба.

Я всмотрелся в их бледные, перемазанные грязью лица.

– Если я не вернусь… – голос на секунду дрогнул, но я тут же взял себя в руки. – Если я не вернусь, а звуки стихнут – сидите и ждите пока не почувствуете, что уже безопасно. Как солнце встанет, спускаетесь и идете строго на север. К болотам. Поняли меня⁈ В сами болота не входить. Но оставите знаки, тряпки повесьте… дай Бог вас найдут.

– П‑поняли… – одними губами прошептал Юрка, дрожа то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Я сунул руку в карман штанов, вытащил компас и впихнул его в дрожащую ладонь Юрки. Мальчишка судорожно кивнул, пряча прибор за пазуху рваной рубахи.

– Давай, пошел! Быстрее! – скомандовал я, подхватывая Юрку под зад и мощным рывком подкидывая вверх.

Мальчишка заскрёб ногами по коре, повис на секунду, судорожно глотая воздух, но я с силой подпер его снизу. Юрка перевалился через толстый сук и исчез в ветвях. Тарас цепко, зло, ловко перехватываясь за выступы, вскарабкался сам, словно всю жизнь только и делал, что спасался на деревьях.

– Выше! – зашипел я в темноту над головой. – В самую гущу! Чтоб ни один поганец снизу не углядел! Выше, я сказал!

Сверху посыпалась сухая хвоя и мелкая кора. Они ползли вверх, замирая, оскальзываясь, а после застыли и затихли.

Я резко обернулся. Лес за спиной ожил. Лай овчарки ударил по ушам с новой силой. Немцы метрах в трехстах, не больше. Чужая, гортанная речь хлестнула по нервам.

Я сделал шаг назад, вглядываясь в крону сосны. Густые лапы надежно укрыли пацанов. Отлично.

– Держитесь… – едва слышно выдохнул я, хотя вряд ли они услышали.

Развернувшись, я ударил сапогом по толстой сухой ветке клена. Хруст разнесся по лесу пистолетным выстрелом. Я специально тяжело затопал, ломая кусты, оставляя за собой широкую, очевидную просеку, уводя погоню резко в сторону. Прочь от сосны. Прочь от детей.

Из темноты вынырнул Гром. Пёс ткнулся влажным, горячим носом мне в ладонь, мазнул шершавым языком по пальцам. Он заглянул мне в глаза, и в этом тяжелом, почти человеческом взгляде читался ясный вопрос: «Что дальше, хозяин? Принимаем бой?»

Я опустился на одно колено. Притянул собаку к себе, жестко схватив за загривок. Под пальцами бугрились литые, напряженные до предела мышцы.

– Чужой, Гром. Слышишь? – шепнул я ему прямо в ухо. – Там чужой.

Пёс мгновенно преобразился. Уши плотно прижались к голове, шерсть на холке встала дыбом, превратившись в жесткий гребень. Из приоткрытой пасти вырвался низкий, вибрирующий в груди рык. Он превратился в сжатую пружину, готовую в любую секунду распрямиться смертоносным броском.

– Нам нужно увести их в болота. Пошумим, братец.

Гром глухо, отрывисто тявкнул, не сводя горящих глаз с темноты, откуда приближалась смерть. Он всё понял. Он был готов.

– Иди, – одними губами прошептал я, разжимая пальцы на его жестком загривке. – Хороший мальчик. Давай.

Я передернул затвор

– Ну, погнали.

Гром метнулся в сторону и мгновенно растворился во мраке. Спустя полминуты где‑то справа раздался его заливистый, провоцирующий лай. Потом левее. Пёс работал виртуозно: он петлял, как заяц, то приближаясь к невидимой тропе, по которой шла погоня, то снова ныряя в непролазную чащу. Он рвал след, наслаивал свой собственный запах поверх моего, сбивая с толку немецкую ищейку, создавая хаос там, где немцам нужен был холодный расчет.

Я не стал терять ни секунды и рванул вперед. За спиной уже отчетливо нарастал гул: тяжелый топот кованых сапог, отрывистые, лающие команды, треск ломаемых кустов. Погоня дышала в затылок.

Отсчитав шагов сто, я резко затормозил. Взгляд выхватил толстый, в два обхвата, ствол вековой сосны. То, что нужно. Я вжался спиной в шершавую, плачущую смолой кору, сливаясь с деревом. Перехватил винтовку. Указательный лег на спусковой крючок. Теперь только ждать.

Лай приближался. Теперь в нем слышалась истерика, ищейка путалась. Раздались короткие, рубленые фразы. Они шли грамотно, растянувшись, почти не шумя, обходя сухие ветки. Я до боли в висках напряг слух, ловя каждый шорох.

Они осторожно вынырнули из предрассветного тумана. Четыре расплывчатых силуэты, текуче скользящих от ствола к стволу. Оружие на изготовку, шаг пружинистый, выверенный. Единый, смертоносный механизм.

Твою ж мать. Егеря. Какого черта именно они делают в этой глухомани?

На миг появилось сомнение, но я быстро его прогнал. Ну егеря… их я уже тоже убивал.

Их овчарка рвалась вперед, хрипя от натуги. Она чуяла свежий след. Гром сработал безупречно: она взяла его запах, а не мой, иначе бы мою позицию уже прошили свинцом. Лай моего пса донесся откуда‑то с фланга – он дразнил, вытягивал их на себя.

Старший группы гортанно рявкнул, и овчарка черной торпедой рванула в кусты, прямо туда, где только что подавал голос Гром.

Гром внезапно вылетел из подлеска. Он сходу с яростным хладнокровием врезался в немецкую собаку, намертво впившись клыками ей в загривок, и по инерции уволок брыкающуюся тушу в чащу. Овчарка захрипела, отчаянно взвизгнула, пытаясь вывернуться, но хватка у Грома была стальной. Вывести бы из него породу.

Один из егерей вскинул автомат, ловя сцепившихся псов в прицел. Я не дал ему выстрелить.