У края крутого, заросшего крапивой оврага нам снова пришлось залечь. Каратели начали забирать нас в клещи, наседая уже с трех сторон. Я бил расчетливыми, одиночными выстрелами по мелькающим серым силуэтам, до рези в глазах считая тающие патроны. Лиза тоже развернулась и несколько раз подряд ударила из ТТ в шевелящиеся кусты, но на такой дистанции в густом лесу пистолет давал мало шансов — не хватало ни плотности огня, ни пробивной мощи.

Снова рывок через бурелом. Очередной немец вывалился наперерез из-за пня пугающе близко. Я в этот миг как раз менял магазин — пальцы, скользкие от чужой крови и пота, дрогнули, и я физически не успевал вскинуть ствол.

Лиза среагировала мгновенно: хищной кошкой бросилась вперед и всадила пулю фрицу прямо в лицо. Немец охнул и мешком осел под корягу. Девушка замерла лишь на долю секунды. Тяжело дыша, она мертвой хваткой вцепилась в его автомат, рванула оружие на себя, сдирая с мертвого плеча, лязгнула затвором и отстегнула длинный прямой рожок, проверяя вес.

— Патроны есть⁈ — крикнул я сквозь шум боя, дергая затвор своего МП.

— Почти полный! — выдохнула она, на ходу вбивая магазин на место и уже срываясь в новый бег.

Следующая короткая передышка случилась за глухим, непролазным буреломом. Тяжело дыша, утирая заливающие глаза пот и грязь, мы наспех пересчитались. Людей стало заметно меньше.

— Гришка и Копоткин полегли, — глухо, с болью выдавил дед Макар, тяжело опираясь на ствол трехлинейки.

— Не время горевать, это после, — сурово, наглухо отсекая любые эмоции, рубанул рукой командир. — Вперёд!

И мы снова бежали, загоняя себя до ряби в глазах, до полного изнеможения. Однако постепенно немцы начали отставать — то ли выдохлись гоняться по лесным дебрям, то ли мы их изрядно проредили и сбили спесь. Расстояние между нами и врагом медленно, но верно растягивалось, чужие лающие команды звучали всё глуше. По пути мы дважды намеренно меняли направление, путая следы, и почти по колено в ледяной, вонючей жиже пересекли мелкое, затянутое ряской болотце, окончательно обрывая погоню.

К тому моменту, когда в лесу наконец-то повисла тишина, прерываемая лишь нашим сиплым, загнанным дыханием, отряд вышел на край глубокого, густо поросшего молодняком лога. Здесь было относительно безопасно. Здесь можно было упасть в траву и попытаться выплюнуть из легких горечь марш-броска.

Командир тяжело оперся на ствол березы. Цепко обвел остатки группы покрасневшими от пота глазами. Пересчитал по головам, витиевато и страшно выругался сквозь зубы. Затем мрачно сжал челюсти так, что под грязной кожей заходили желваки.

— Надо уходить. Наша база недалеко, версты полторы по прямой будет, — хмуро констатировал он.

— Успеем проскочить, пакуль яны па балотах крук робяць, — кряхтя, отозвался дед Макар.

— Мы вас догоним, — твердо сказал я, перехватывая тяжелый взгляд командира. — Только сначала мне надо вернуться… Детей забрать из схрона.

Командир насупил кустистые брови. Перевел внимательный взгляд на истекающего кровью, бледного как полотно Осипа, потом снова посмотрел на меня. На несколько секунд повисла вязкая пауза — он взвешивал чужие жизни.

— Можам во як зрабиць, — вклинился между нами Макар. — Паделимся. Восипа перавязать трэба па-людски, иначе кровёй сызайде.

Командир коротко кивнул, принимая расклад, и начал рубить команды:

— Мыкола, Смоляк — берете Осипа. Лизавета с нами, идем прямиком к базе. А Макар со Степаном пойдут за малыми. Выдвигаемся!

— Нет, я с ними за детьми, — категорично отрезала Лиза, упрямо перехватывая поудобнее тяжелый трофейный автомат.

— Я за тебя головой отвечаю. Ты идешь с нами, — жестко, не терпящим возражений тоном осадил её командир, шагнув вплотную. И тихо, но так, чтобы услышали все, добавил: — Мы с тобой отход прикрываем. Я сегодня хлопцев своих в землю положил, чтобы вас вытащить.

Удар под дых. Сказано было явно в сердцах, на адреналине и боли от потери, но Лизу это резануло без ножа. Жить с таким долгом страшно. Перечить она не стала. Только тяжело, судорожно вздохнула и бросила короткий, потерянный взгляд на меня — будто ища поддержки. Я молча, едва заметно кивнул: иди.

— Не кисните, братцы, — Смоляк бодро вскинул винтовку на плечо. Смуглый красавчик поравнялся со мной и бесцеремонно, по-свойски хлопнул по плечу, но смотрел при этом, естественно, только на Лизу. Снова блеснул в сумерках своей белозубой улыбкой. — Вас сам Белый ведет, а значит, живыми доведёт. Ждём вас в лагере.

По тону его было кристально ясно: меня он там точно не ждет.

Четыре фигуры беззвучно растворились за плотной стеной молодого ельника. Дед Макар постоял еще с минуту, замерев, как сухое изваяние, чутко вслушиваясь в затихающие шаги своих и лесные шорохи.

— Вы змянили места, — не спрашивая, а утверждая, негромко произнес старик. — Не давяраеце?

— Сменили, — честно подтвердил я. — Но ушли недалеко.

Макар понимающе хмыкнул, поправляя брезентовый ремень трехлинейки:

— Идем. За годину абернемся, кали ноги у карчах не паламаем, ды немец дурной пуляй не прыгрэе.

Рогачевский район

12–13 мая 1942 г

Макар шёл по лесу удивительно быстро для своего возраста, но я видел, как тяжело ему это дается. Он всё чаще припадал на левую ногу, его сиплое дыхание сбивалось на свист. Сумасшедшая гонка по буреломам подкосила старого партизана. Но он упрямо пер вперед, как заведенный, лишь изредка хрипло бросая через плечо: «Лявей бяры», «Тут правей», «Прыгныся».

Солнце неумолимо валилось за горизонт, окрашивая стволы сосен в цвет запекшейся крови. Лес становился всё гуще, воздух быстро напитался холодной, колючей сыростью. Мы беззвучно обогнули старый, затянутый ядовито-зеленой ряской торфяник и наконец упёрлись в крутой косогор. Там, под вывороченными, похожими на скрюченные пальцы великана корнями огромной ели, темнел едва заметный лаз.

— Здесь, — я кивнул на чернеющий провал.

Макар шумно, с облегчением выдохнул. Его лицо в густых вечерних сумерках казалось восковым, почти мертвым от усталости, но выцветший взгляд оставался острым, как бритва:

— Я сторожу. Ты лезь. Выводи своих, — с казал он.

Я опустился на четвереньки, отодвинул колючий лапник и полез в черную, пахнущую сырой землей нору. Едва глаза привыкли к мраку, я различил Нину и Акима. Они забились в самый дальний угол схрона, съежившись под старым, тулупом. Мартын сидел чуть поодаль, ближе к выходу. Он мертвой хваткой сжимал немецкий автомат. Черный зрачок ствола смотрел мне ровно в переносицу.

Мальчишка был натянут как струна, готовый нажать на спуск в любую секунду, но тяжелое оружие в его руках мелко, предательски дрожало.

— Тихо, Мартын. Свои, — выдохнул я как можно мягче, медленно поднимая пустые ладони. — За вами пришёл.

Аким вытаращил на меня блестящие в темноте глаза, приоткрыл рот, и тут же растянул его в робкой, дрожащей улыбке. Нина заплакала, судорожно зажимая рот двумя ладошками, чтобы не выдать ни звука. Привыкли прятаться, волчата.

— Пойдёмте, собирайтесь, — я протянул к ним руки. — Теперь всё будет хорошо. Уходим к партизанам.

Нина в отчаянии кинулась вперед и повисла у меня на шее. Аким собрал в кулак всю храбрость, сам вылез из-под тулупа и намертво вцепился в рукав моего пиджака. Мартын поднялся последним. Он двигался осторожно, цепко оглядываясь и не опуская тяжелый ствол автомата.

— А Лиза где? — хрипло и напряженно спросил Мартын.

Мелкие тоже застыли, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Цела Лиза. С отрядом уже. Потом всё расскажу, уходить надо, живо, — жестко отрезал я.