Мы выбрались из-под лапника в стремительно сереющий лес. Дед Макар стоял застыв, слился со стволом ели, вслушиваясь в чащу. Дети, как тени, один за другим выскользнули наружу.

— Галоса, — одними губами, едва слышно выдохнул дед. — Вон там, за просекой. Можа, нашыя секреты, а можа, немец цепь растянул. Ждать нельзя.

— Сколько до базы? — так же тихо спросил я.

— Вярсты чатыры адсюль па прямой, — Макар сощурился, вглядываясь в гущу деревьев, прошитую тающими багровыми лучами заката. — Там, за яром, ужо точно нашы сидять. Германец в ночь па лесу не пойдеть, начнет адхадзить. Але и нам дайти еще нужно.

Он первым бесшумно скользнул в заросли кустарника. Я легонько подтолкнул детей в спины, велев держаться рядом. Мартын замкнул наш маленький отряд.

Вскоре смешанный лес немного поредел. В сгущающихся сумерках белым призраками замелькали стволы молодых берёзок, под ногами мягко зашуршал прошлогодний папоротник. Совсем рядом, за полосой деревьев, уже должен был показаться спасительный крутой край оврага.

Я то и дело оглядывался через плечо. Весенний лес давил глухим молчанием, но меня всё сильнее жрало навязчивое, липкое ощущение — за нами идут. Немцы вполне могли пустить по нашему следу поисковую группу. Мы слишком рано поверили в свою безопасность, выдохнули раньше времени.

— Шустрее, не отставать, — глухо шепнул я.

Мы прибавили шагу. Лес стремительно чернел, под ногами то и дело предательски хрустел сушняк. Мартын с тревогой оглянулся на меня. Я коротко кивнул ему, мол, всё чисто. Пока чисто. Но между лопаток невыносимо ныло от фантомного чужого взгляда. Казалось, враг дышат прямо в затылок, затаившись за каждым древесным стволом.

— Нет, хлопец. Ушли они. В лесу на ночь не останутся. Если только не эти волчары… охотники ихние, — будто прочитав мои мысли, вполголоса отозвался Макар.

И мы шли… Казалось, мы брели сквозь этот черный лес целую вечность. Дед обманул. Никакими «четырьмя верстами» тут и не пахло. Соврал старик, чтобы не пугать в начале пути — знал, что иначе мы просто рухнем от отчаяния.

На деле же, петляя по оврагам, обходя топи и проламываясь сквозь буреломы в кромешной тьме, мы отмахали верст десять, не меньше. С простреленным плечом, горящим адским огнем от каждого шага, с откатившим адреналином и сбитыми в кровь ногами, этот путь вымотал все жилы. От усталости в голове стоял густой ватный шум, а подниматься с коротких привалов становилось всё мучительнее.

— Детки, и мне тяжко. Надо… надо еще трошки потерпеть, — сипло, на одном дыхании подбадривал детей Макар.

Уж точно не скоро, глубокой ночью, когда мы переваливали через очередной заросший овраг, из-за корявой сосны бесшумной тенью вырос человек. Молодой парень в просторном пятнистом маскхалате-«амебе». Вскинул винтовку, зыркнул из-под капюшона, жестко ощупывая чащу взглядом — свой или чужой.

— Свои, сынок. Гэта Макар, — старик с облегчением выдохнул и поднял пустую руку.

Дозорный коротко кивнул, опуская ствол, и снова скользнул во мрак, растворившись в серой мгле, словно лесной дух.

Мы вышли на поляну. Небольшую, плотно прижатую к крутому склону лога, будто сама земля заботливо спрятала её от чужих глаз. Вокруг стояли наскоро сбитые из жердей навесы, густо укрытые еловым лапником и мхом, наверное для маскировки с воздуха. Два кострища, присыпанные золой, чтобы не давать яркого света, лишь едва мерцали углями. В стороне темнела капитальная землянка с бревенчатым накатом. Лагерь был явно временный, запасной, небольшим, но обжитой — чувствовалась крепкая рука хозяина, который партизанит здесь не первый месяц

Пахло дымом, ружейной смазкой, прелой хвоей и… густым мясным наваром. От этого запаха у изголодавшихся детей мгновенно загорелись глаза. Да и у меня, чего уж не признаваться, что голодный, как волк.

— Товарищ командир, — шагнул к высокой фигуре у землянки один из бойцов. — Всё тихо. Макар вернулся, малых привел. И с ними тот… парень, что немцев сегодня во фланг бил.

Да я бы и сам представился. В бою, как бы и виделись и общались с командиром.

— Добре, — командир, которого партизаны называли Белым, то ли фамилия такая, то ли прозвище, коротко кивнул. Тяжело обвёл нашу измученную группу взглядом и на мгновение задержался на мне. — Проходите. Располагайтесь у огня, покормите малых. А ты, Степан, как дух переведешь — подойди. Поговорить надо. Странности твои обсудить.

Я оглянулся. Нина смотрела на меня с робкой надеждой, в них всё еще плескался пережитый страх, но уже зарождалась вера, что теперь всё будет хорошо. Аким таращился на мерцающие угли костра, совершенно забыв про усталость и сбитые ноги. Мартын тяжело сглотнул, всё ещё сжимая немецкий автомат, но его напряженные плечи наконец-то чуть опустились.

Наконец-то мы добрались. Наконец-то эти изломанные войной дети смогут хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. Хотя нет тут безопасных мест, есть только менее опасные.

— Мы пришли, — тихо сказал я, кладя здоровую руку на плечо Мартына. — Выдыхайте. Свои.

Нас накормили уже остывшей мясной похлебкой с картошкой, правда сладковатой, может подмерзлой. Но дали по небольшому куску черного, причем это я о цвете, хлеба. А после отправили досыпать ночь в тесную землянку.

Утром нас подняли на рассвете. Ещё не взошло солнце, только край неба порозовел, когда в землянку ввалился дежурный — коренастый мужик в ватнике, с кривой самокруткой в зубах.

— Подъём! — рявкнул он.

Мы сонные вывалились в холодное утро.

В лагере кипела жизнь.

Партизаны поглядывали на нас с настороженным любопытством. Для них мы были чужаками, внезапно свалившимися на голову, и каждый молча прикидывал: свои или ряженые? Помощь от нас будет или это очередная обуза? Одни смотрели на нас с тяжелой жалостью, другие — с нескрываемым, злым раздражением.

И их можно было понять: в весеннем лесу каждая крошка на счету, самим жрать нечего, а тут придется кормить еще пять лишних ртов. Дети от этих колючих взглядов совсем сникли, чувствовали себя не в своей тарелке и пугливо жались друг к другу.

Суровый прагматизм. Бойца и добытчика еды кормить важно. А дети? Что тот же Аким может сделать для отряда? Или Нина? Мартын уже почти боец. Тут были парни немногим старше его. Ну а я… как-то не случилось еще поговорить с командиром, о «моих странностях».

Я пробежался взглядом по стоянке, выискивая Лизу. Нашлась она быстро: сидела с насупленным, колючим видом и нервно возилась с затвором трофейной винтовки. Рядом вился Тимоха-Смугляк — скалил зубы, энергично размахивал руками и что-то безостановочно тараторил, явно пытаясь произвести впечатление.

Лиза, словно почувствовав мой взгляд, вскинула голову. Тут же отложила оружие в сторону, резко поднялась и решительно зашагала ко мне.

— Фух… С вами всё в порядке? — тихо выдохнула она, подходя вплотную.

— Да что с нами станется, — бодро усмехнулся я.

Лиза нервно дернула плечом и бросила мрачный взгляд в сторону костров. Она физически ощущала, как ее ощупывают десятки тяжелых, изголодавшихся по женскому вниманию мужицких глаз. От этого липкого, сального внимания ей было мерзко. Как мне показалось.

Она инстинктивно сжалась, сгорбилась, пытаясь казаться меньше и незаметнее. Женщин в отряде было наперечет. Я пока заметил только двоих. Одна — широкая в кости рябая девка, вернее, уже крепкая баба лет тридцати — суетилась у здоровенного закопченного казана. А вторая была настолько худой и бойкой, что я поначалу даже за девчонку ее не принял, думал паренек: коротко стриженная, в мешковатой мужской форме, измазанной не отстиравшейся чужой кровью. Она деловито меняла повязку на руке нашего раненого Осипа у землянки, служившей здесь санчастью.

Вскоре показался Белый, он вынырнул из-за деревьев, сразу выцепил меня взглядом и решительно направился ко мне:

— Идем. Переговорим с тобой с глазу на глаз, — коротко бросил он, кивнув в сторону командирского укрытия.

Внутри было тесно, сыро и по-спартански скудно. Голые земляные стены, скрипучие нары из жердей, наспех забросанные пожелтевшим лапником. В углу сколоченный из снарядных ящиков стол, заваленный картами. Воздух был густым: пахло прелой землей, махоркой и потом.