Я коротко кивнул. Больше нахрапом выжать было невозможно. Но я знал твердо — свое слово я еще скажу и от этой затеи не отступлюсь.

Лагерь свернули стремительно. Временную заимку партизаны покидали без лишних сожалений, растворяясь в лесу организованными группами. Каждый чётко знал свой манёвр. Замелькали стволы винтовок, тяжело закачались за спинами туго набитые сидоры. Я подхватил свою винтовку, закинул ремень на плечо и кивком подозвал детей.

Белый отдал короткий приказ — раненых, а были и такие, шестеро, из тех, кто идти не мог, несли на носилках в середине колоны, трое бойцов остались замыкающими, зачищать следы, чтобы ищейки не взяли запах. Какой-то смесью посыпали, может перцем.

Отряд был небольшой. Человек двадцать в строю, может, немного больше. Командир шел в авангарде, задавая темп. Детей — Нину, Мартына и Акима — засунули в середину колонны, подальше от возможной опасности, радом с раненными. А мы прикрывали отход, шли в самом хвосте растянувшейся вереницы. Рядом со мной шла Лиза, где-то еще был Тимох и двое других партизан.

Тимох снова нарисовался рядом с Лизой. Крутился, как назойливый слепень, не отставая ни на шаг.

— Ну чего ты дуешься, красавица? — маслянисто ворковал он, легко перешагивая через валежник. — Судьба это. От судьбы, Лизка, не уйдешь. Всё равно моей будешь.

Лиза упорно молчала, пряча глаза и ускоряя шаг. Вдруг Тимох резким прыжком нырнул в лесные заросли и через пару минут вынырнул оттуда с охапкой помятых полевых лесных ромашек, колокольчиков и какой-то сорной травы. Весь взмокший, раскрасневшийся, с торжествующей улыбкой.

— Во! Это тебе, — он сунул растрепанный букет прямо ей в руки.

— Слушай, парень… как там тебя? Смугляк? — Лиза вдруг остановилась. Лицо ее раскраснелось от гнева, голос сорвался на злое, гадючье шипение: — Еще раз ко мне подойдешь, я тебе эти цветы…

Она не стала договаривать. Брезгливо фыркнула, круто забрала в сторону и прибавила шаг, поравнявшись со мной и прячась за мое плечо. Тимох так и остался стоять посреди тропы с идиотской улыбкой и зажатым в кулаке букетом. Улыбка медленно сползла с его лица. Он смачно сплюнул в мох, со злостью швырнул цветы в кусты и двинулся следом, буравя мою спину тяжелым, ненавидящим взглядом.

— И чего ты мнешься? — не выдержав, мстительно бросил он Лизе в спину. — Строишь тут из себя недотрогу-королевишну! А на деле — деревенщина замухрыжистая, каких поискать. Еще и тощая, как вобла сушеная. Много о себе воображаешь, подстилка…

А вот это уже был край. Последняя капля упала, со звоном разбив мое самообладание.

Я резко остановился и развернулся всем корпусом.

— Извинись, — сказал я. Голос прозвучал тихо, но так ровно и мертво, что Смугляк на миг оторопело сглотнул, но быстро взял себя в руки, нахорохорившись.

— Еще чего, — нехорошо, криво оскалился он, останавливаясь в шаге от меня. — Чего ты вообще лезешь, сопляк? Ты кто тут такой выискался? Не дорос еще мне указывать. Проваливай с дороги.

Он брезгливо выбросил руку, пытаясь отпихнуть меня с тропы в сторону.

Я не стал уклоняться. Жестко, как клещами, перехватил его запястье и крутанул на себя, с силой вдавливая пальцы в болевые точки на сгибе. Рука от этого трюка и у самого вмиг заныла, но едва ли я сейчас думал о боли. Тимох дернулся, попытался вырваться, но я держал намертво.

— Извинись, — с нажимом повторил я, глядя ему прямо в расширившиеся от неожиданности зрачки. — Пока я тебе руку не сломал.

Сдавленно рыкнув, Тимох рванулся всем телом и с силой вырвал кисть. Отскочил на полшага, злобно сверкнул глазами и сплюнул мне под сапоги. Лиза испуганно обернулась и застыла, прижав руки к груди.

Проходивший мимо старый партизан с глубоким багровым шрамом через всё лицо остановился на секунду, опираясь на винтовку, и хрипло усмехнулся:

— Ох, молодость-горячность… Чего вы, как петухи, по весне взъерепенились? Никак поделить чего не можете? Добрее надо быть, славяне. И прознает командир, так перца под хвост двоим насыплет.

Отряд тянулся мимо нас дальше в лесную чащу, а мы так и остались стоять на тропе, намертво сцепившись взглядами.

Тимох сузил глаза, хищно раздувая ноздри. Дышал он тяжело, словно дворовый пес перед броском. Мы смотрели друг на друга. Уже не как случайные попутчики — как настоящие, кровные враги. Я кожей чувствовал пульс в висках и ясно понимал: разговоры кончились. Сейчас будет драка. И в любой драке лучше бить первым, даже если это и плохо закончится. Есть такое, чего мужчина ни при каких обстоятельствах прощать не может. Лизу обозвали, а мне ощущалось, как сестру оскорбили.

Рогачевский район

13 мая 1942 г

— Извинись, не доводи до греха, и отстань от Лизы, — сказал я.

— Иди ты к лихой матери! — ощерился он и сделал еще шаг навстречу.

Первым ударить я не успел. Скорее потому, что все еще рассчитывал закончить спор с парнем миром. А вот Тимох взвился, как спущенная пружина. Лицо его разом пошло красными пятнами, губы перекосило. Он не стал примеряться, просто выдохнул со свистом и выбросил тяжелый кулак, целя мне прямо в переносицу. Бил наотмашь, вкладывая в удар всю свою дурную, глухую злобу.

Рефлексы сработали быстрее мысли. Я качнул корпусом, сапоги скользнули по влажной земле. Кулак Тимоха с гулом распорол воздух в миллиметре от моего виска, лишь больно, но не критично, чиркнув по уху костяшками. Провалившись в пустоту, он на миг потерял равновесие. Этого хватило. Я коротко выдохнул и всадил ему в скулу — жестко, доворачивая бедро, всем весом.

Клацнули зубы. Тимох тяжело мотнул головой, отшатнулся на шаг, взрыв сапогами хвою, но устоял. Тяжело сглотнул, сплюнул под ноги тягучую красную слюну и оскалился. Боль его только подстегнула.

— Ага… — сипло выдавил он, вытирая подбородок тыльной стороной грязной ладони. — Вот, значит, как.

На несколько долгих секунд мы замерли в стойках. Воздух между нами, казалось, сгустился. Тимох дышал с хрипом, раздувая ноздри, из рассеченной губы ползла темная капля крови.

— За свою девку товарищей по оружию, да по мордасам… Герой юбочный? — процедил он, кривя окровавленный рот в издевательской усмешке.

— Она не моя девка. Она мой боевой товарищ, — ответил я тихо и ровно. Внешне я оставался спокоен, хотя внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. — И я не позволю своих шпынять. Тебе лучше остыть, Тимох.

— Ща я остыну… — зловеще протянул он. — Остыну, ага… Сопля лихаимская ты.

И тут он сделал то, чего я не ждал. Вместо головы он вдруг коротко и подло ткнул кулаком прямо в мое левое плечо — ровно туда, где под застиранной гимнастеркой прятался недавний, еще черно-синий ушиб. Боль полыхнула белым огнем до самых кончиков пальцев. Левая рука мгновенно онемела, плетью повиснув вдоль тела, пальцы сами собой разжались. От следующего хука я ушел только чудом, резко разорвав дистанцию.

Тимох попер буром, как разъяренный секач, широко размахиваясь и метя мне в челюсть. Я нырнул под его тяжелую руку, почувствовав резкий запах кислого пота, и снизу, с оттяжкой, пробил ему в подбородок. Голова Смоляка дернулась назад, но шея у него была бычья. Он лишь глухо рыкнул, глаза окончательно заволокло мутной пеленой бешенства.

В следующую секунду мы сцепились намертво. Пошла грязная драка без всяких правил. Тимох молотил наотмашь, не целясь. Я тоже забыл про блоки, отвечая жесткими тычками. Удары сыпались градом: трещала ткань, глухо ухали кулаки по ребрам и ключицам. Я пропустил тяжелый удар в скулу — в голове тошнотворно звякнуло, перед глазами поплыло. На одних инстинктах я выбросил правую вперед и нащупал его лицо. Под костяшками влажно хрустнул хрящ, из разбитого носа во все стороны брызнуло горячим.

Наношу еще удар по печени, Тимох корчится. Все… дело сделано. Осталось только немного воспитательного момента, наказать выверенными ударами.

— А ну ша! — грохнул над поляной сердитый, раскатистый бас. — Кончайте бузу!