Конвоиры грубо подталкивали их в спины стволами автоматов, лаяли короткие, деловитые немецкие команды. Детей выстраивали в ряд прямо на краю глиняной осыпи. Земля здесь была влажной, скользкой, ноги разъезжались, самые маленькие падали, их поднимали за шиворот и ставили обратно.

Алесь насчитал четверых конвоиров. Серо‑зелёные полевые мундиры, глубоко натянутые каски, на рукавах – характерные нашивки. Эсэсовцы. Водитель курил, прислонившись к кабине, выпускал дым, иногда безразлично поглядывал на детей. Еще двое стояли по бокам с автоматами наизготовку, пальцы на спусковых крючках. Ещё один, с винтовкой, отгонял замыкающих – тех, кто пытался замешкаться, кто не успевал. Он бил прикладом по спинам, по головам, по чему попало.

Детей было страшно много. Целый кузов. Алесь попытался сосчитать, но сбился. Маленькие фигурки выплывали из темноты одна за другой, и каждая – с понурыми плечами, с опущенной головой, с руками, прижатыми к груди.

Перед глазами у Алеся поплыли чёрные круги. В ушах зазвенело. Холодный пот едкой солью вышибло на лбу, пальцы до боли, до побелевших костяшек впились в деревянное цевьё автомата. Разум отказывался верить в обыденность, в такую будничную ужасающую жестокость происходящего. В висках тяжелым молотом бились воспалённые судорожные мысли: «Суки… Детей в ров. Детей под расстрел… На убой… Ироды фашистские…»

Он понял, что просто не сможет лежать здесь. Не выдержит. Не останется в этих кустах трусливым зрителем, чтобы смотреть, как пули рвут эти трепещущие от ужаса маленькие фигуры. Невыносимо даже думать, а не что безучастно наблюдать, как заливает кровью тонкие спины. Как эти бездушные твари убивают ни в чем неповинных, не сделавших в своей жизни ничего злого, не успевших даже повидать эту самую жизнь, беззащитных малышей. Пусть лучше его посекут в решето вместе с ними, но он заберёт с собой хоть кого‑то из этих палачей.

Под пальцем сухо щёлкнул предохранитель. Алесь с глухим рычанием вскочил на ноги. Мокрая трава хлестнула по лицу, сапоги тяжело ударили по земле, разбрызгивая грязь. Он рванулся вперёд, вываливаясь из укрытия на открытое пространство.

Немцы заметили его сразу. Водитель выронил сигарету, схватился за автомат, закричал, указывая дулом в сторону Алеся. Один из конвоиров резко развернулся, выстрелил навскидку, особо не целясь. Второй тоже открыл огонь, но Алесь уже бежал зигзагами, пригибаясь, не давая прицелиться.

– Ложись! – заорал он детям. – Падайте!

Дети, оцепеневшие до этого от ужаса, брызнули врассыпную, как испуганная стайка воробьев. Мальчишка лет семи с отчаянным плачем бросился на землю, накрыв собой совсем крошечную девочку в съехавшем набок дырявом платке. Кто‑то в слепой панике кинулся к спасительной кромке леса, спотыкаясь о жесткие комья земли. А кто‑то – худенький пацан – сжавшись в комок, прыгнул прямо в расстрельную яму, кубарем скатившись на самое дно, и потянул за собой еще двоих. Могила, вырытая для них, стала их единственным укрытием.

Алесь нажал на спуск. Очередь полоснула по грузовику, пули застучали по борту, выбивая щепки. Водитель схватился за плечо, тут же скрылся за машиной. Тут же Алесь перенаправил автомат и очередью из трех патронов срезал замешкавшегося немца, который судорожно передергивал затвор карабина.

Оставалось двое и лейтенант. Алесь рванулся к ним, но тут мир взорвался белой вспышкой.

Удар был такой чудовищной силы, словно по левой руке с размаху врезали пудовой кувалдой. Алеся крутнуло вокруг своей оси и швырнуло на мокрую траву. Рука плетью повисла вдоль тела, горячая кровь мгновенно пропитала рукав гимнастерки. Автомат выпал из онемевших пальцев. Алесь заскрипел зубами от обжигающей боли, попытался дотянуться до оружия здоровой рукой, но сапоги заскользили по глине.

Один из уцелевших немцев, тяжело дыша, шагнул к нему. Он медленно поднимал ствол автомата. Краем глаза Алесь увидел, как лейтенант целится в спину бегущей к лесу маленькой девочке – той самой, в дырявом платке.

«Всё, – резанула отчаянная мысль. – Не успел… Простите, родные…»

И в этот самый миг, когда палец немца уже лег на спусковой крючок, лес за спиной Алеся яростно, оглушительно зарычал. Кто‑то вступил в бой.

От автора:

Смутное время! Год 1610‑й! Интриги, борьба за власть, баталии и дуэли. Бояре, дворяне, казаки, поляки и татары – все против всех. Клубок, который надо распутать.

Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Скидки на все книги серии

1‑й том здесь – https://author.today/reader/464355/4328843

Ж лобин ский район  

19 мая 1942 года  

Я вывалился на край просеки. Еще миг назад тарахтели выстрелы автоматов, а после резко стихли и время вдруг застыло, стало тягучим, как болотная жижа.

Взгляд выхватил серую спину немца в суконном кителе, от него удирала тонкая, как тростинка, фигурка девчушки лет семи. Она отчаянно пыталась убежать в чащу, путалась в высоких корнях, падала, вскакивала и снова бежала.

А немец не спешил. Он стоял, широко по‑хозяйски расставив ноги, водил стволом «парабеллума» и целился ей прямо между худеньких лопаток. Спокойно так, с садистской расстановкой, словно на охоте.

Даже не раздумывая, на одних рефлексах, я вскинул автомат, прижал приклад к плечу, поймал серую спину на мушку и нажал на спуск.

Короткая, яростная очередь распорола воздух. Пули ударили фашисту в бок. Его крутануло от удара, оружие вылетело из разжавшихся пальцев в грязь, и каратель тяжело рухнул в высокую траву.

Треск моих выстрелов заставил детей действовать. Девочка, а за ней и еще с десяток оборванных детей мгновенно рухнули на землю. Вжались в мох, слились с землей, закрыв головы ручонками. Этот жуткий рывок детей, уже успевший стать рефлексом на выстрелы, резанул больно по сердцу.

Но останавливаться было нельзя. Я рванул вперед, перепрыгивая через валежник, лихорадочно выискивая глазами Алеся.

Мгновенно отыскал его в траве. Он лежал на боку, судорожно прижимая руку к левому плечу. В метре от него валялся выпавший автомат. Лицо его стало цвета старой бумаги. Увидев меня, он было дернулся, но узнав, резко переменился, просияв от радости и облегчения.

– Степан… ты⁈ – сипло и удивленно выдохнул он, будто не верил собственным глазам.

Гимнастерка на нем стремительно темнела, наливалась багровым цветом.

– Лежи! – велел я. – Лежи, я вернусь!

Он ничего не ответил, только голова бессильно откинулась на влажную траву.

Времени на перевязку не было, не сейчас. Надо разобраться с остальными мерзавцами.

Я перехватил автомат и дал длинную, веерную очередь в сторону тентованного «Опель‑Блица». Там, за массивным капотом, залег еще один. Очередь хлестнула по кабине: брызнули осколки лобового стекла, пули с визгом забарабанили по железу, высекая снопы искр и сбивая куски краски.

Немец высунул из‑за колеса ствол и ударил вслепую. Свинцовый шмель с мерзким шипением прошел в миллиметрах от моего виска. Я инстинктивно рухнул вниз, перекатился через плечо, уходя с линии огня, и намертво вжался в мокрую землю. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас проломит грудную клетку.

Тем не менее, голова работала четко и холодно. Алесь успел положить троих, их тела чернели у грузовика. Этот, за капотом последний. И его нельзя убивать.

Мысль прожгла мозг, ясная и острая, как бритва: мне нужен «язык». Я самовольно сорвался с позиций, нарушил прямой приказ. Трибунал дышал мне в затылок. Если приведу живого пленного – может, и оправдаюсь. А еще выживу сам и Алеся спасу.

Из‑за капота коротко и нервно снова ударили выстрелы. А затем вдруг щелкнул сухой звук бойка. Патроны у фрица кончились. Вот и попался, гад.

Я змеей переполз за ствол поваленной березы, выглянул. Немец вжался в скат грузовика, его грудь нервно ходила ходуном. Расстояние между нами метров пятнадцать. А в трех метрах от него, на совершенно открытом месте, валялась винтовка убитого немца. Понятное дело, для него это была единственная надежда.