Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.

– А чей будет этот ваш… клещ Казюк? – спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.

– Да откуда ж я знаю! – в сердцах махнула Волька рукой. – Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из‑под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с матерью с голоду пухнем.

Явно же недоговаривала баба. Была у нее симпатия к мужику. Но, возможно, поссорились.

– Окруженец, значит? Дезертир? – холодно уточнила Лиза. – И партизаны знают о нем?

– Он самый, – кивнула женщина, утирая набежавшую слезу. – Все… забирайте. Боле не стану платить за тое, что яго не трогають. Был бы со мной… Бабам деревенским только в подол смотрит, за юбки щупает, а жрёт за троих. Вы бы его… – она вдруг осеклась, испуганно глянула на мою кобуру под пиджаком, побледнела. – Нет, не надо, сами как‑нибудь разберёмся. Греха не берите.

– Не бойтесь, хозяйка, – ровным, ледяным тоном сказал я. – Всё будет в порядке. Но поговорить с вашим постояльцем надо обязательно. Провести с ним, так сказать, разъяснительную работу. А ну, пропустите‑ка.

Я решительно толкнул скрипучую калитку и шагнул во двор.

– Ой, не надо, миленький, не надо! – отчаянно запричитала Волька, кидаясь следом и хватая меня за рукав. – Он же потом звереет с перепою! Он лютый будет, он нас со свету сживет, когда вы уйдете!.. И вообще забудьте все, что казала. Люб он мне. Все… исправится.

Она осеклась, так и не договорив. В покрасневших глазах плескался самый настоящий, животный страх. Неужто этот трусливый боров с перепою еще и руки на баб распускает? И одновременно она его любит? Вот уж права народная мудрость, что любовь зла, полюбишь и козла.

– Не бойтесь, – твердо, с нажимом сказал я. – Всё будет хорошо.

Я мягко, но непреклонно высвободил свой рукав из ее цепких пальцев и шагнул к крыльцу. За спиной услышал, как Волька тяжело, обреченно вздохнула, а бабка снова запричитала, глухо стукая клюкой. Лиза бесшумно скользнула следом.

– Я один зайду, – бросил я ей через плечо. – Сам разберусь.

– Тут постою, – коротко кивнула она, поправляя выбившуюся из‑под платка прядь. В руке ее уже тускло блеснул сталью пистолет. – Подстрахую улицу, если что.

Я рванул на себя тяжелую дверь и перешагнул высокий порог. В нос тут же ударил спертый, густой дух непроветриваемой избы: пахло кислым тестом, мышами, застарелым перегаром и куриным пометом. В полумраке, на широкой русской печи, укрывшись чужим рваным тулупом, лежал мужик. Здоровенный, плечистый. Лицо помятое, одутловатое от долгого пьянства, заросшее грязной щетиной. Глаза мутные со сна, но посмотрели цепко, с подозрением.

Он тяжело приподнялся на локтях, глянул на меня исподлобья.

– Кто такой? – хрипло, набычившись, спросил он.

– Это ты  кто такой? – нехорошо усмехнулся я, делая шаг в комнату и не убирая руку от кобуры.

Мужик замялся, сбрасывая тулуп.

– Петром меня величать, – сказал он уже более настороженно, оценивая мою выправку. – Угомонись, парень, свои.

– Казюк тебе больше подходит. Звание какое? – сухо бросил я.

– Тебе‑то на что? – снова огрызнулся он, тяжело спускаясь с печи на пол, но вдруг приосанился и с пьяной гордостью добавил: – Я старший сержант. Командир отделения. Орден имею, между прочим!

Но под моим ледяным взглядом он вдруг резко замолчал. Глаза его забегали по сторонам.

– Свои так не сидят, – процедил я, с презрением оглядывая его грязную исподнюю рубаху. – По чужим хатам, за бабьими юбками не прячутся. Что ж ты, командир, у этих несчастных баб на шее уселся? Последний кусок у них изо рта рвешь, пока другие воюют?

– А я свое уж отвоевал! – зло буркнул он. – Хватит с меня. Насмотрелся я этой бойни по самое горло. Проваливай, хлопец, подобру‑поздорову, не трожь меня. А то, не ровен час, самому не поздоровится!

– И как тебе только не стыдно, – я шагнул еще ближе, глядя ему прямо в бегающие глаза. – Ты – солдат Красной Армии. Командир. Орденоносец. А теперь во что превратился? В ничтожество. В труса. Отсиживаешься, как крыса в подполе, пока товарищи гибнут. Совесть по ночам не грызет?

– А не грызет! И не трус я! – взвился он, багровея и сжимая кулаки. – Я… я из котла выходил, всех своих потерял! Никого не предал! Никого не сдал!

– А в партизаны почему не пошел? – припечатал я. – Ты присягу давал Родину защищать. В лесу полно окруженцев. И они воюют. А ты бабу объедаешь да труса празднуешь. За бабьи юбки спрятался.

– Заткнись, щенок! – истошно заорал он и вдруг резко, по‑медвежьи, бросился на меня.

Я ждал именно этого. Легко ушел с линии атаки, пропуская мимо себя его тяжелую, неповоротливую тушу, и со всей силы, с разворота корпуса, врезал ему в челюсть. Коротко, жестко, от плеча. Голова Казюка мотнулась, он тяжело пошатнулся, но на ногах устоял. Здоровый, черт.

Я не дал ему опомниться. Добавил еще раз. Снизу в бороду. И с левой прямо в нос. Он громко выматерился, схватился за лицо, зажимая нос, сквозь пальцы хлынула кровь.

– Еще добавить? – холодно спросил я, занося кулак для контрольного удара.

– Хватит… – прохрипел он, испуганно отшатываясь к печи и вытирая кровь рукавом. – Хватит.

– Слушай сюда, ничтожество, – я брезгливо опустил руку. – Жалкое ты подобие солдата. Сиди здесь, на своей печи, недолго тебе сидеть осталось… Но если я только узнаю, что ты хоть пальцем тронул этих женщин или кого из местных… А я вернусь через пару дней и проверю, можешь не сомневаться. И тогда разговор будет совсем другой. В расход пущу, без трибунала. Понял меня?

Он затравленно молчал, отводя глаза в пол.

– Я спросил: понял⁈ – рявкнул я.

– Понял… – едва слышно выдавил он.

– Смотри у меня.

Я резко развернулся и вышел в сени. В голове уже зрел план: как вернемся к своим, обязательно доложу о нем командиру. Пусть наши разбираются. С собой его тащить сейчас резону нет. А вот партизаны придут, мобилизуют силой, сделают еще пару физических внушений. Заставят воевать – отлично, смоет позор кровью. А если упрется рогом – шлепнут в ближайшем овраге по законам военного времени. Не жалко. Лишь бы баб не терроризировал.

Вышел во двор.

Лиза стояла у крыльца. По ее мрачному, удовлетворенному взгляду я понял, что она слышала каждое слово.

Волька замерла у плетня, вжав голову в плечи. Она смотрела на меня со смесью ужаса и робкой, отчаянной надежды.

– Всё, хозяйка, – выдохнул я, поправляя пиджак. – Не будет он вас больше трогать. А в скором времени и вовсе исчезнет, забудете, как звать. Так что там с едой? Меняемся?

Она вдруг суетливо, с облегчением закивала:

– Сейчас, сейчас, ребятушки! Ой, спасибо… Сейчас всё вынесу, погодите!

– Расстрелять, – прошипела Лиза.

– Не нужно… Пока не нужно. Нужно командиру рассказать. И ты понимаешь, что это такое дело, что весь отряд замешан. За него же брали с баб своего рода налог. Рассориться со всеми? Пусть командир такие решения принимает.

В этот самый миг со стороны соседских дворов взметнулась пыль. Из‑за угла выскочила босоногая девчонка лет десяти. Перепуганная, она подлетела к забору:

– Тёть Воля! Бабушка! Там с тракта полицаи едут! На подводах!

Женщина в ужасе охнула, закрыв рот руками:

– Матерь Божья… Бегом! Домой! Прятаться!

– Твою дивизию… еще этого не хватало, – сказал я.

Москва, Лубянская площадь

17 мая 1942 года

Кабинет наркома внутренних дел на втором этаже большого здания на Лубянке встретил вошедшего Павла Судоплатова тяжёлым, спёртым воздухом. Лаврентий Павлович Берия работал, как и Хозяин, по ночам. Не любил этого делать, но Сам приучил многих решать вопросы после полуночи. Вот только не получалось окончательно перестроить свой организм на утренний и дневной сон.