Я задавал направление, никто не спорил. Я вёл их в самую чащу, туда, где бурелом стоял плотнее, где не было троп, где нас нельзя было взять с налёта или зажать в клещи машинами.

Босые ноги, наскоро замотанные в немецкие портянки, привыкали к боли, тело двигалось послушно. А и выбора нет. Так что шли. И что поражало, мои спутники не жаловались.

— Убежим и поедим, — сбивая дыхание, не громко, с предвкушением протянул Аким.

— Да! Наконец-то, — шепотом поддержал его Мартын.

Как же порой мало надо человеку для счастья! Схарчить добытые трофеи — и то победа.

А что до обуви? Потом нужно будет попробовать напихать чего в сапоги, но не сейчас. Нет времени на эксперименты. И следы… Сапоги были с яркими протекторами, обвязанные тряпками ноги меньше выдавали нас.

— Старайтесь не ломиться, как лоси. Не скидывайте сухие ветки, не приминайте, где можно, траву, — инструктировал я подростков на ходу.

Странное чувство. Мне казалось, что я уже ходил по этим местам. Или снова проснулась память предшественника? Может потому-то и локация, где я осознал себя, такая.

Наконец, когда мы спустились в глубокий лог, дети немного отдышались и перестали оглядываться через каждые две секунды. Я решил, что пора выяснить, в какую именно задницу я угодил. Но делать это нужно было осторожно. Так, чтобы они не поняли, что их друга Стёпы больше нет, а вместо него какой-то мужик из будущего расселся в чужом теле.

Впрочем, пусть привыкают, что Степе, точнее мне, нужно доверять и слушаться. Я же теперь в ответе за этих детей. И пусть сейчас спасу только три жизни, но я спасу!

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

БССР. Жлобинский район

7 мая 1942 года

По моим ощущениям, мы ушли уже достаточно, чтобы немного сбавить ход. Я мог идти, пусть и на морально-волевых, но мог. А еще эта эйфория, что все конечности на месте… Но вот ребята уже валились с ног, еле тащились, но не остановились.

— Насколько больно, терпеть можешь? — спросил я Мартына, указав взглядом на ногу. — Как это тебя так угораздило?

Мартын в замешательстве взглянул на меня:

— Так я ж это… подвернул ее, когда мы через забор ломились. С вышки сиганул неудачно.

Я нахмурился, потирая лоб:

— Что-то я, кажется, сильно головой приложился. Ничего не помню, всё как в тумане.

— Ох, батюшки! — воскликнула Нина, испуганно прикрыв рот ладошками. — Что, совсем-совсем ничего не помнишь?

И так спросила, что я должен был помнить что-то очень важное.

— Помню, — медленно произнес я. — Но очень смутно.

Память реципиента отзывалась не сразу и не всегда. Так что придется по всей видимости что-то додумывать, ну а основное даже и спрашивать.

Нина судорожно вздохнула.

— Немцы нас там, в сарае держали… Помнишь, кровь из вены в такие стеклянные баночки у нас постоянно брали? А потом, если сам на ногах устоять мог, обратно в сарай гнали. А совсем слабеньких увозили куда-то на телеге… И всё. Они… они потом не возвращались.

Из огромных глаз Нины вмиг хлынули слезы, прочертив светлые дорожки на перемазанных щеках. Аким тоже громко зашмыгал носом, утираясь грязным рукавом.

— Не ной, — жестко похлопал его по плечу Мартын. — Мужчины не хнычут. Ты ж боец!

И тут меня с головой накрыли Стёпкины воспоминания. Наконец… достучался. Там был ад… за это нужно мстить, за это нельзя относится к противнику, как к человеку. Есть абсолютное зло –и вот его проявление. Забор крови у детей. Их при немецком госпитале, как скот держали.

— Это помню, — процедил я сквозь зубы. — А что было дальше? Как мы ушли?

— Мы сбежали, — мрачно, исподлобья сказал Мартын. — Того, хромого, что баланду разносил. Помнишь? Немца этого… ты… его… Ну того. Вот поэтому теперь они за нами так и охотятся. Но живыми не возьмут. Хрена им, собакам!

Экий воин! Но настрой правильный. А если Мартына бы немного откормить, то мощный молодой мужик будет. Впрочем, как и я, рослый, выше среднего, но тощий, хотя скорее истощенный. Ничего, мясо нарастим. Выживем и нарастим, и злость сохраним. Не забудем, не простим! За детишек горло грызть буду!

— Все, в путь, — сказал я, вставая. — Нам нужно сильнее оторваться. Солнце в зените, до вечера нас могут искать!

— А поесть? — жалобно спросил Аким.

— Скоро, очень скоро, — сказал я.

Усталые стоны, хныканье… Но они подымались, чтобы идти дальше. А я чуял… Пока псы идут за нами, нельзя расслабляться. Они прощать убитых из своей своры не любят. Но мы уйдем. Уйдем, чтобы вернуться. Я вернусь! Там дети.

Дети… Кровь… Внутри меня что-то гулко щёлкнуло. Я вспомнил. Ещё в детстве, в школе на уроке истории нам рассказывали про детские концлагеря на оккупированных территориях. Про донорские пункты для раненых офицеров вермахта. Про палаты, где дети лежали по двое суток без сознания, пока из них тянули жизнь. Я помнил, как слушал это, до побеления костяшек сжимая кулаки под партой.

Тогда на уроке я был в ярости от этой жестокости и несправедливости. А потом ночью, дома долго не мог уснуть, так меня это впечатлило. Но название лагеря навсегда въелось в подкорку — «Красный Берег».

И эта память немало повлияла для моего становления, как воина, защитника, истребителя мразей разных мастей.

Неужели это оно самое, о чем рассказывали учителя? Но тогда получается, что я должен сделать все, чтобы это изменить.

Я приостановился. Идущая следом Нина врезалась мне в спину.

— Что такое? — тут же спросил Мартын.

— Слушаю лес. Всем молчать! — сказал я.

— Раскомандовался. Думаешь, что немцев убил, так… я тоже…

— Молчать! — зло прошипел я и Мартын осекся.

Я резко поднял голову, огляделся. Лес, сосны, пологий пригорок. Вон та молоденькая сосна с необычной раздвоенной верхушкой… Я же вырос здесь.

Это Жлобинский район. Рядом деревня Красный Берег. Тут же недалеко извивается речка Ржава, дальше урочище и деревня Курганье, а за лесом должна быть деревня Денисовка, у Днепра. Я в детстве здесь грибы собирал, купался в ручье, школу с пацанами прогуливал. А потом от бати ремня отхватывал.

Только сейчас всё было по-другому. Лес стоял глуше, первобытнее. Так и хотелось отчитать лесников, что не следят за лесом. Но в этом жестоком времени были другие «лесники», с автоматами и винтовками, народные мстители. И я готов стать одним из них. Да, нужно найти партизан. Тут действовал партизанский отряд. Но почему они детей не вызволили?

— Ну? Услышал чего? — спросил Мартын.

Вот же неуемный. Рисуется перед девчонкой он что ли?

— Нет, тихо. Но это ничего не значит. За нами будут идти, — сказал я.

Мы продолжили путь.

Психологию немцев прикинуть было несложно. Да, за своих они должны отомстить даже детям, которых убивали. Такова их звериная натура. Вот только признаться, что немецких солдат положили дети? Это вряд ли, такой будет позор. Могут списать на партизан. Вызвать подкрепление. И это даст немного времени, чтобы уйти. Знать бы сектора и квадраты, наверняка же нарезаны зоны ответственности на карте между комендатурами.

— Что мы теперь будем делать, Стёп? — тихо спросила вдруг Нина, вырывая меня из мыслей. — Как мы их оставим? А Олечка, а Ганна? Как они теперь? Умрут, да?

Я посмотрел в её огромные, полные отчаянной надежды глаза, затем на насупленного Мартына, на шмыгающего Акима.

— Мы вернёмся за остальными, — абсолютно спокойно сказал я. — Не сейчас. Нам пока нужно выжить самим.

Мартын с неподдельным ужасом уставился на меня, словно не веря, что я это только что произнес вслух.

— Нас убьют, — прошептал Аким, снова зашмыгав носом, и попятился. — Я туда больше не хочу… Не надо!

— С тобой всё будет в порядке, — поспешил я его успокоить, положив руку ему на плечо и подбадривающе похлопав. — Мы сделаем это не сегодня и не завтра. Сейчас наша главная задача, уйти как можно дальше от погони, спрятаться, подлечиться и набраться сил. Но мы обязательно за ними вернёмся. Я обещаю.