Нина подняла на меня огромные мокрые глаза. Хотела что-то сказать, но только плотнее сжала губы.

В груди клокотало от ярости. Жалость и слезы я выжег в себе давно. И этот организм не стремился к слабости. Хотелось грызть глотки. Война — это ремесло мужчин. В нем есть извращенная, но понятная логика, если вообще можно говорить о чести среди руин. Но когда в жернова попадают дети… Совсем крохи, по семь лет, а то и младше. Твари. Я готов был рвать их зубами, лишь бы это прекратилось.

Вот только ярость без рассудка — это верная смерть. Нужно быть злым, как пес, но холодным, как лед. Быть рациональным монстром. Сложно, но у меня есть опыт. Страшный опыт.

— Все! — мой голос прозвучал резче, чем я хотел, и дети вздрогнули. — Идем дальше.

— Как скажешь, командир… — глухо отозвался Мартын, явно засмущавшись, что и он дернулся от моего голоса.

— Ну как идти? Я так сильно устал! — застонал Аким. — Я не мог-у-у-у…

— Нужно, Акимушка, нужно. Степа верно говорит, — сказала Нина. — Нельзя останавливаться.

Поддержка от девчонки явно мотивировала Акима. Он решительно зашагал дальше. И пока я его не обогнал, он вел группу. Прям лидер. Или тоже влюблен в Нину?

Мы двинулись вглубь леса. Время растянулось. Казалось, мы прошли километры, но на деле тащились меньше сотни метров в минуту. На горизонте нахмурилось небо. Оно давило, обещало холод в ночи. Дети волокли себя на остатках воли. Скоро привал перестал быть выбором, он стал необходимостью.

— Привал! — озвучил я решение, найдя удобное место для отдыха.

Я стянул трофейный китель и набросил его на плечи Акиму. Тот замер на миг, и все же просунул руки в рукава. Мартын, уже облаченный в немецкую шерсть, поймал мой взгляд, а потом посмотрел на Нину. Она дрожала. Одежка девчонки вымокла от пота. Теперь же, даже в лесу, ощущался легкий ветер.

— Ниночка, на, возьми, — спохватился Мартын, захромал к ней и с какой-то надрывной нежностью укутал девчонку в свой китель.

Нина подняла на меня глаза. В этом взгляде была такая смесь вины и преданности, будто она предавала меня прямо сейчас, принимая заботу от другого. Дети… Они еще не понимают, какая буря бушует у них внутри, и как война насильно заставляет их взрослеть.

А эти влюбленные глаза Мартына? Понятно, почему он огрызается со мной, хотя знает же, что я поступаю правильно. Глупый рыцарь. И выбрал же время. Хотя нет, это нас выбрало время.

Мы нашли убежище под завалившейся старой сосной, чьи корни переплелись с ветвями могучего дуба. Получился живой склеп, защищенный от ветра. Внутри, если включить остатки фантазии, пахло домом. Ну, или хотя бы безопасностью.

Правда, безопасность скорее иллюзорная. Это как в детстве было достаточно закрыть ладонями лицо, оповестить всех, что «я в домике» и наслаждаться безопасностью. Что-то такое было и сейчас.

Нина с Акимом молча забились в самый темный угол. Мартын рухнул на сухую траву, привалившись спиной к стволу.

Я вытащил из узла, который я свернул из немецкой рубахи, жестяную коробку. Гады, они под кителем носили полноценную рубаху с отложенным воротником. Модники, мля.

— Eiserne Ration, — прочитал я вслух.

Немецкий язык, вбитый в голову школьным учителем, всплыл сам собой. Я знал его хуже английского, но достаточно, чтобы понимать врага. И думаю, что быстро вспомню, а то и выучу заново. Например, как французский в одной из командировок. Склонен я к языкам иностранным, особенно в стрессовых ситуациях быстро учусь.

— И что это? — Мартын подался вперед, в глазах блеснул лихорадочный огонек.

— Железный паек.

Три пары голодных глаз впились в коробку. Повисла напряженная тишина.

— Бисквиты… мясные консервы… суррогатный кофе… — перечислял я съестные трофеи.

— Да чего ты там перечисляешь⁈ — Мартын не выдержал, голос сорвался на хрип. — Открывай уже! Или дай, я сам открою.

— С-суки… и жрут же всякое эдакое… — зло прорычал Аким. Мальчишку явно прорывало и шок отступал, оставляя место незамутненной ненависти. — Убил бы, порезал как свиней.

Я промолчал. Пусть машет после драки кулаками, если психологически так ему легче. Хотя в другой обстановке наверняка сделал бы замечание, что ругаться нельзя. И откуда во мне только взялась эта педагогика?

Достал штык-нож и скрежещущим движением вогнал его в мягкую жесть. Провернул и в нос тут же ударил запах жира и специй. Я вскрыл вторую банку. Разломил галеты, выдавил на одну из них джем и протянул Нине. Последним достал кольцо копченой колбасы: твердое, пахнущее дымом.

Дети улыбались, радостно смотрели друг на друга, уплетая еду. И эта маленькая радость, будто луч света в темноте. Да, враги хотят нас уничтожить, но мы продолжаем жить. Ибо детская улыбка и есть сама жизнь!

И это была еще одна наша победа — мы ели. И не просто ели, а уплетали добытую в сражении еду.

Нина вцепилась в галету обеими руками, будто та могла улететь. Крошки сыпались на немецкий китель, но она подбирала их пальцами, облизывая кожу дочиста. Мартын запихивал в рот куски колбасы, почти не жуя; было слышно, как еда с трудом проваливается по воспаленному горлу.

Его глаза смеялись, порой даже закрывались в удовольствии.

— Только для этого и стоило бежать и терпеть, — сказал Мартын, вновь закатывая глаза в гастрономическом экстазе.

— Угу, — с полным ртом поддержал старшего друга Аким.

Наевшись, мелкий почти мгновенно отрубился. Мартыну и Нине тоже не мешало бы поспать, но ребята явно всё ещё пребывали в состоянии глубокого нервного шока, вздрагивая от каждого шороха. А тут, как назло, то ли глухарь неподалеку был, то ли тетерев. Шумел, зараза.

— Попробуйте отдохнуть, — негромко сказал я в темноту. — Вам поспать надо. А я посторожу. И не бойтесь, это всего лишь птица.

— Тебе тоже спать надо, Стёп, — нежно, где-то даже заботливо сказала Нина.

— Я не буду спать. Готов караулить, — тут же вызвался Мартын.

— Давай так: ты поспишь первым, а потом поменяемся, — предложил я.

Мартын нахмурился, попытался что-то возразить, но усталость взяла свое, и он неуверенно кивнул.

Я же вышел наружу из укрытия. Присел на поваленный ствол сосны, положив тяжелую винтовку на колени, и вслушался в дыхание ночного леса. Тишина стояла почти абсолютная. Где-то далеко, в чаще, ухал филин, в низине у болота перекрикивали друг друга лягушки, изредка в ветвях шуршала какая-то мелкая живность. Тетерева уже не был слышно. Ушел… а то я мог бы попробовать его добыть.

Так я провёл, наверное, не один час. Сидел, до боли в глазах вглядывался в темноту и думал. Размышлял о том, как действовать дальше. Куда вести детей? Где искать местных партизан? И главное, как вытащить остальных малолетних узников из концлагеря?

Я лихорадочно выуживал из памяти всё, что знал об этих местах: где стояли немецкие гарнизоны, какие дороги были забиты техникой, идущей на Восток, в каких деревнях лютовали полицаи. Сведения отрывочные, непроверенные, из школьных уроков да краеведческих книжек, но других у меня не было.

В какой-то миг я почувствовал, что меня неудержимо клонит в сон. Веки налились свинцом, мысли начали вязнуть в тумане. Я уже почти отключился, клюнув носом, как вдруг…

Где-то вдалеке раздался короткий гортанный выкрик. А следом грубый, гортанный смех. И голоса доносились именно с той стороны, откуда мы пришли.

Немцы… Вот неугомонные… Ночью? Сильно же их бомбанула справедливая казнь двух оккупантов. Или заблудились?

Сон как рукой сняло. Я вскочил.

— Подъем! Собирайтесь, быстро! — затормошил я ребят. — Немцы идут по следу.

Дети вмиг подскочили, зашуршали в темноте. Нина подхватила сонного, захныкавшего Акима. Мартын схватил вещмешок и свой карабин.

— Слушайте сюда, — быстро заговорил я. — Вы идёте на север, прямо вдоль ложбины. Если будет ручей, спуститесь в воду и идите по руслу, чтобы сбить запах, если они с собаками. Ждите меня там. Я их задержу и уведу от вас.

— Один⁈ — встревоженно спросил Мартын.