И теперь они лежали где‑то в белорусском лесу, растерзанные пулями и осколками, а виноват в этом был какой‑то мальчишка. Оборванец, который посмел поднять руку на солдат великого рейха.

– Ну же! – полковник, до этого изрыгавший нескончаемый поток ругательств, достойный площадного берлинского сапожника, вдруг оборвал сам себя и рявкнул: – Доклад!

Гауптман Айдингер не слышал этот поток словоблудия, был в своих мыслях. Так что полковнику пришлось еще больше поднять голос, приподняться, чуть ли не залезть на стол, чтобы выглядеть грозно перед сидящем гауптманом. Тот сильно вывихнул ногу при погоне за партизанами и не мог долго стоять.

– Доклад, Айдингер! – проревер полковник.

Гауптман пришел в себя, он резко встал, демонстрируя безупречную выправку, но тяжёлого, исподлобья взгляда не сменил. Его глаза, серые, как предгрозовое небо, впились в полковника, но в них не было неповиновения – только глухая, закипающая ярость, которую он сдерживал из последних сил.

– Документы пошли дальше, на север. К Витебску, в сторону Суража, – отчеканил он холодным голосом, чеканя каждое слово, будто выплёвывал их. – Считаю, что больше смысла в сопровождении нет. Мы их упустили, как того и требовалось.

– Что здесь имеет смысл, а что нет – считать буду я. Ваше дело – исполнять приказ! – жёстко, с металлом в голосе осадил его Нойман.

Но секунду спустя полковник вдруг смягчился. Он тяжело вздохнул, достал серебряный портсигар, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустил струю дыма в потолок и посмотрел на гауптмана уже без начальственного гнева, почти по‑отечески.

– Мальчик мой, мы же с тобой не первый год воюем рука об руку. Ты – моя карающая длань. И поверь, я скорблю вместе с тобой по тем истинным воинам, достойным своих великих предков, что сложили головы в стычках с теми, кто вообще недостоин жить. И ты ещё отомстишь. Я удовлетворю твой рапорт. Ты останешься здесь со своими людьми, чтобы под корень выжечь этот партизанский отряд.

Айдингер, до скрипа сжав челюсти, лишь коротко кивнул. В его глазах мелькнуло что‑то похожее на благодарность, но он тут же подавил это чувство. Не время для слабостей.

– Мы сделали большое дело, – уже спокойнее продолжил полковник. – Но операцию едва не сорвали местные идиоты. Тыловики не даром сидят тут в тепле и сытости, ибо не умеют воевать. Завтра я вылетаю в Берлин, и вместе со мной на стол руководства ляжет мой рапорт. Коменданты Бобруйска и Рогачёва повели себя крайне недальновидно и самоуправно, когда влезли со своими солдатами в нашу игру. Даже если они не знали её главной сути, это их не оправдывает. Уверен, их ждёт суровое взыскание.

Нойман замолчал, ещё раз затянулся, потом вдруг усмехнулся.

– А ты, я смотрю, мальчик мой, загорелся. Хочешь остаться? Добить этих лесных бандитов?

– Так точно, герр полковник, – Айдингер выпрямился ещё больше, если это было возможно. – Разрешите мне остаться. Я хочу найти того мальчишку и девчонку из диверсантов. Они положили моих людей. Я своими глазами видел – тот, кто стрелял в моих егерей, был мальчишкой. Оборванец, щенок, но бился как бешеный. Я хочу знать, кто он. И я хочу, чтобы он заплатил. Это дело чести. В память о моих погибших товарищах, которые не вернутся домой к своим семьям. В память о тех, кто делил со мной хлеб и кров, кто прикрывал мою спину. Они заслужили, чтобы я довёл это дело до конца.

Нойман помолчал, глядя на него. Потом кивнул.

– Ладно. Оставайся. Добей их. Под корень выжги это гнездо. Но в Берлине я тебя жду, Айдингер. Не задерживайся.

– Благодарю, герр полковник.

Нойман потушил сигарету, поднялся, одёрнул китель.

– Что ж, моя миссия здесь выполнена. Завтра я улетаю. А ты… – он посмотрел на гауптмана. – Ты делай своё дело. И помни – я верю в тебя. И жду в Берлине сразу же после того, как тут станет спокойно. Довели дело, что рядом с госпиталем для боевых арийских офицеров орудуют банды лесных разбойников.

Они обменялись короткими рукопожатиями. Нойман, а за ним еще два офицера Абвера, вышли, даже не взглянув на дверь соседней комнаты.

Тем временем сидящий в соседней комнате комендант Бобруйска едва сдерживал клокочущее негодование. Он привык к тому, что здесь он полноправный хозяин, царь и бог, которому все кланяются и беспрекословно подчиняются. А сейчас этот заезжий штабной вышвырнул его из собственного кабинета, как нагадившего котёнка.

Да, перехватить партизан не вышло. А ведь казалось, что засада, организованная им в Лучине, была идеальной. Оставалось только дождаться, пока эти лесные разбойники выйдут на открытую местность, и тогда пулемёты всадили бы щедрую порцию свинца в их тела. Но кто же мог предвидеть случайность? Кто знал, что какой‑то оборванный мальчишка предупредит их всего лишь одним выстрелом?

Потери комендантской роты были относительно невелики, но сам факт оказался крайне унизительным. Никому не нравится, когда его так нагло переигрывают. Причём кто? Лесное отребье, спасённое благодаря отчаянной решительности какого‑то русского щенка.

Айдингер же тем временем, оставшись один, подошёл к окну. За стеклом темнел лес. Тот самый лес, где погибли его люди. Он знал, что вернётся туда. И найдёт того, кто это сделал.

Он представил лицо того мальчишки – бледное, грязное, но с горящими глазами, полными ненависти. Представил, как схватит его за горло, как тот будет задыхаться, хватать ртом воздух, как будет молить о пощаде. И тогда Айдингер не спеша, с наслаждением начнёт своё дело. Он разорвёт его на куски. Он заставит его рыдать от боли, от страха, от безысходности. Он выжмет из этого грязного ублюдка всё, что можно, и только когда тот перестанет дышать, остановится.

– Я найду тебя, – сказал он одними губами, не отрывая взгляда от чернеющих верхушек сосен. – Клянусь.

Он поправил кобуру с «Вальтером», накинул шинель и вышел. В дверях столкнулся с комендантом Бобруйска. Тот хотел что‑то сказать, но Айдингер даже не взглянул на него. Прошёл мимо, как сквозь пустое место.

Айдингер был полностью поглощен мыслями о мести.

Рогачевский район 

13 мая 1942 

Отряд шёл до самого вечера, уходя всё глубже в нехоженые лесные дебри. Люди вымотались: сапоги и ботинки тяжело месили влажную весеннюю землю, амуниция глухо позвякивала в такт шагам. Наконец вышли на небольшую прогалину, стиснутую с трёх сторон глухой чащей. Сосны стояли здесь сплошной стеной, сплетаясь мохнатыми ветвями так плотно, что сквозь них не пробивался даже слабый свет уходящего дня. В низинах уже скапливался стылый ночной туман.

Командир остановился и бросил вполголоса:

– Привал. Ночлег.

Отряд тут же рассыпался, заработав как слаженный механизм. Затрещали ломаемые о колено сухие сучья – хворост укладывали шалашиком в выкопанной ямке, чтобы скрыть пламя костра от чужих глаз. Чиркнуло огниво, потянуло едким дымком. Часть бойцов, не дожидаясь особого приказа, бесшумно растворилась в сумерках, уходя в ближнее охранение.

Дети растерянно топтались у края поляны, чужие на этом празднике выживания. Нина затравленно оглядывалась, кусая пересохшие губы. Мартын автомат, хмуро и настороженно изучая партизан. Аким просто вертелся под ногами. Но бездельничать им не дали. Пожилой боец с седой, впалой щетиной подошёл к Нине, сунул ей нож и указал на закопченный котелок с охапкой молодой крапивы:

– Вон там садись. Промой да покроши мелко. К ужину варево надо. Еще черемши принесу. Сало дам потом, чтобы в несчимницу поклала, для жирнючести.

Нина молча кивнула, с облегчением ухватившись за понятную работу. Акиму сунули в руки мятое жестяное ведро и велели принести воды из ручья, глухо журчавшего неподалёку. Мартына отправили в помощь к костровым – ломать дрова. Дети забегали, их быстро втянул в себя общий, размеренный ритм лесного быта.

Я присел на корточки, осматриваясь. Лиза устроилась на толстом поваленном стволе и деловито перебирала наши трофеи. Она сноровисто распихивала по брезентовым подсумкам тяжелые магазины от немецких МР‑40, проверяла патроны. Делала она это сосредоточенно, со спокойным знанием дела – только тихо лязгала сталь.