– Еду завтра в деревне раздобудем, не помрем. Да и жалко же животину, – ответил я, опустив ладонь на жесткую, свалявшуюся холку. Пёс замер, явно наслаждаясь давно забытой человеческой лаской. – Живая же душа. И поглядите, морда какая умная.

– Откуда он тут вообще взялся, в такой глухомани? – нахмурился Мартын.

– Деревенский поди. Хозяев убили, или деревню сожгли, вот и мыкается, – глухо протянул Алесь, проверяя ход затвора. – Каратели же первым делом по дворам идут, всех цепных собак бьют, чтоб не брехали по ночам и партизан не предупреждали. Уцелел как‑то, бедолага.

– Значит, наш пёс. Советский, – усмехнулся я, почесывая кобеля за ухом. – Своих не выдаст.

– Откуда тебе знать? – отрезала Лиза. – Это неоправданный риск. Залает на патруль – всех положат.

– А я вижу, что пёс битый, жизнь знает. И хозяин у него видать был толковый. Ну‑ка, проверим… – Я выпрямился и строго посмотрел на собаку. – Лежать!

Пёс замер, недоверчиво моргнул, словно не веря ушам.

– Лежать! – жестче, с командирской ноткой повторил я.

Пёс тут же послушно плюхнулся брюхом в холодный мох. Я победно оглянулся на ребят. Мартын с Максимкой неуверенно заулыбались, отвлекаясь от холода. Алесь тяжело, понимающе вздохнул. Лиза лишь сильнее свела брови к переносице.

– Дай лапу, – негромко велел я.

Пёс послушно поднял грязную переднюю лапу и вложил мне в ладонь.

– Вот видите, – тихо сказал я, глядя в умные собачьи глаза. – Дрессированный. Науку помнит.

– Это ничего не меняет, – упрямо гнула свое Лиза. – Зверь есть зверь. В лесу малейший звук – это смерть.

Я посмотрел на пса и велел:

– Голос подавать нельзя. Понял? Тихо надо.

Пёс перевел взгляд с меня на суровую Лизу и вдруг еле слышно, как‑то совсем по‑человечески, тоскливо заскулил. Умный. Всё он понимал.

– Зря ты ему сухарь дал, – уже без злости, с затаенной болью вздохнула Лиза. – Взять мы его всё равно не можем. Не имеем права. А он теперь от нас ни на шаг не отстанет.

Она была права. Жестоко, по‑военному, абсолютно права. На кону стояли наши жизни и выполнение задания.

– Ладно, – процедил я, отворачиваясь от собаки и поправляя ремень винтовки. – Выдвигаемся!

Мы двинулись дальше, тяжело переставляя налившиеся свинцом, хлюпающие сапоги. Пёс не отставал. Он бежал сбоку, мелькая рыже‑белым пятном в зарослях папоротника, иногда по‑хозяйски забегал вперёд, деловито принюхиваясь к звериным тропам, а затем снова возвращался к нам. Мартын и Алесь то и дело пытались его отогнать.

– Иди, иди своей дорогой, – глухо шипел Алесь, сердито махая рукой. – Нет у нас больше ничего. Самим жрать нечего. Уходи по‑хорошему, пока цел.

Пёс останавливался, жалобно смотрел на нас исподлобья, тихо поскуливал. Иногда он покорно отступал, провожая нас тоскливым взглядом, но стоило нам отойти на пару десятков шагов, как сзади снова слышалось легкое шуршание лап.

В какой‑то момент Алесь не выдержал. Он резко развернулся, злобно топнул сапогом, замахнулся прикладом и глухо, почти по‑звериному зарычал на собаку. Пёс испуганно прижал уши, шарахнулся в сторону и растворился в густом подлеске.

– Всё, – с облегчением выдохнул Алесь, поправляя ремень винтовки. – Ушёл. Не будет больше за нами таскаться.

– Хорошо бы, – хмуро согласилась Лиза, постоянно оглядываясь.

А мне почему‑то интуитивно чувствовалось, что он ещё вернётся. Такие не бросают.

Мы шли ещё долго, выматывая последние силы. Мокрая одежда на ветру превратилась в ледяной панцирь. Май в этих лесах обманчив: днём солнце припекает так, что гимнастёрка к спине липнет, а к вечеру сырость из низин выстуживает до самых костей.

Я изредка улавливал сзади легкое, едва заметное похрустывание веток. Пёс шёл по нашему следу, держа дистанцию, хотя остальные, оглохшие от усталости, этого не замечали. Только я да, пожалуй, Максимка, который то и дело понимающе поглядывал на меня, но благоразумно помалкивал.

Лес начал стремительно темнеть, наливаясь хмурой, сизой сумеречной синевой.

– Надо привал делать, – прерывисто выдохнула Лиза, опираясь рукой о ствол сосны.

– Вон там, ближе к ручью, – тихо подсказал Максимка, указывая в низину. – Место глухое. Можем залечь на ночь. Заодно и в порядок себя привести.

Мы нашли идеальное укрытие – густой, раскидистый ельник, где тяжелые лапы спускались до самой земли, образуя плотный природный шатёр. Внутри, на толстой подушке из старой хвои, было сухо и тихо. Скинув там потяжелевшие вещмешки, мы оставили Максимку и Мартына в охранении, а сами втроем спустились к ручью, журчавшему в пяти минутах ходьбы.

Стоило нам подойти к воде, как пёс снова вынырнул из кустов. Появился бесшумно, словно привидение. Он явно старался быть незаметным, но радость выдавала его с головой. Собака подошла ко мне, доверчиво ткнулась мокрым носом в ладонь и лизнула пальцы.

Алесь, заметив его, в сердцах сплюнул:

– Да твою ж налево… Вот же неугомонная скотина!

– Ну вот, – устало вздохнула Лиза, опускаясь на колени у кромки воды. – Я же говорила. Прикормил на свою голову.

– Да будет вам, – примирительно ответил я, опускаясь рядом с ней. – Чем он нам мешает? Помолчите. Может, в нашем деле от него больше пользы будет, чем проблем. Особенно от такой умной да битой жизнью собаки. Чужой к лагерю не подойдет.

Пёс, будто поняв, что речь идёт о нём, умильно вильнул хвостом и прищурил светлые глаза.

Я машинально погладил его по широкой лобастой голове. Шерсть была жёсткая, грязная, в репьях, но под ней билась живая, согревающая кровь. Пёс тяжело вздохнул, и прижался горячим боком к моему бедру.

Мы с Лизой склонились над ручьем. Ледяная ключевая вода обжигала. Я торопливо умылся, смывая въевшуюся болотную жижу, прополоскал заледеневшие руки. Лиза отошла на пару шагов в сторону, расплела свою темную косу и принялась мыть волосы. Она делала это долго, старательно, сжимая зубы от холода и с силой отжимая мутную воду.

Я деликатно старался не смотреть в её сторону, но краем глаза всё равно ловил её тонкий, напряженный силуэт в вечернем полумраке. Никто из нас, конечно, не раздевался – только оттирали открытые участки кожи да счищали самую густую грязь. Гимнастёрки и ватные штаны так и остались насквозь мокрыми. Стирать и сушиться у костра было нельзя – дым выдаст мгновенно. Придется греть одежду собственным телом, дрожа всю зябкую ночь.

Всё это время собака была рядом. Пёс совал нос мне в ладони, преданно тыкался мокрой мордой в колени, не отходя ни на шаг. Видно, звериным чутьем понимал, что я здесь – его единственный защитник. Лиза то и дело бросала на него колючие взгляды из‑под мокрых прядей, но на этот раз промолчала.

Мы бесшумно скользнули под тяжелые лапы ельника, где нас дожидались Максимка и Мартын. Теперь их черед был сбегать к воде.

Алесь же развязал свой сидор, выложил на чистую тряпицу наш скудный ужин: ломаные сухари и пожелтевший кусок старого сала. Было у нас пшено и можно бы было его отварить, но костёр побоялись разводить.

Ели в глухом молчании, торопливо, почти не жуя. Пёс сидел рядом, вытянув морду. Он смотрел голодными глазами на кусок сала в руках Алеся, но не скулил и не клянчил – просто терпеливо ждал. Я отломил от своей доли половину жесткого ржаного сухаря и протянул ему. Пёс аккуратно взял его с ладони и в один глоток проглотил, вновь благодарно мазнув шершавым языком по моим пальцам.

– И как бы тебя теперь назвать, бродяга? – невесело усмехнулся я, поглаживая его по жесткой, спутанной лохматой голове.

– Называть его еще… – недовольно буркнула Лиза, кутаясь в мокрую шинель. – Свалился на нашу голову, как гром среди ясного неба. Обуза.

– А что, подходяще, – кивнул я. – Гром. Будешь у нас Громом, брат.

В густой темноте кто‑то – то ли Максимка, то ли Мартын – тихо, с облегчением хохотнул. Пёс, будто поняв, что речь идет именно о нём, тяжело стукнул хвостом по сухой хвое и приткнулся горячим боком прямо к моему бедру. С ним, тёплым и живым, лежать в стылой одежде было и впрямь не так зябко.