Я замер на секунду. Штирлиц еще никогда так не был близок к провалу. Нужно было ответить так, чтобы отсечь дальнейшие расспросы. Правда их напугает, а неуверенная ложь наверняка лишит доверия.
— Видел недавно, — ровно и обыденно произнес я. — Когда меня в лазарет забрали. И пока кровь брали, к ним туда принесли одного фашиста, он так же ногу вывернул. Я смотрел, как их врач ему ногу бинтовал. Только у них вместо палок были всякие приспособы, да чистые бинты. Но что делать, я запомнил. И не спрашивайте, я много тайком читал.
— А, ну это да. Ты у нас первый по книгам, — с грустью сказала Нина. — Но там такого не писали, как воевать точно.
— И все-то писали! — возразил ей Аким.
Но Мартын и Нина, было видно, вспомнили ужасы, что недавно пережили. Это сработало. Упоминание о выкачивании крови мгновенно убило в них желание копаться в деталях. Нина вздрогнула и судорожно кивнула, опуская глаза. Мартын мрачно отвернулся.
А еще, если человеку дать шанс объяснить необъяснимое, то он обязательно уцепится, чтобы унять свое любопытство. Ну а что еще могли бы дети подумать?
— Мартын, а дай-ка мне зажигалку, — попросил я.
Он вытянул из подсумка тяжелую зажигалку и, бросив взгляд на сложенный костер, пробурчал:
— Я сам!
Потом, волоча ногу, подполз к выложенной конструкции для костра. Я только покрутил головой. Упрямство — не грех. Но только когда оно не вредит здоровью.
Мартын щелкнул зажигалкой, высекая сноп искр. Поднес добытый огонь и сухая береста мгновенно занялась, лизнув пламенем дно немецкой каски.
Сейчас похлебать чего горячего нам очень важно. По всей видимости сейчас уже май, вот только ночи еще прохладные. Мне это сейчас ни по чем. Я постоянно двигался, даже временами жарко было. А вот ребятам согреться нужно.
Пока вода закипала, я придирчиво оценил нашу позицию. Инстинкты вопили, что мы в мышеловке. Да, со стороны ручья нас скрывал берег, но с противоположной… Мы сидели в яме. Сверху, со стороны лесной чащи и нависшей дерновины, к нам можно было подойти вплотную. Любой немец, оказавшийся на краю обрыва, просто расстреляет нас сверху, как в тире. Мы даже вскинуть винтовки не успеем. Нужно менять место.
Вскоре сварились яйца. Мы съели их молча. Эта крошечная порция еды немного разогнала туман в головах. И вместе с прояснением рассудка пришло и осознание реальности. Запасов не так уж и много. От немецких осталась одна банка с колбасой, два галета и пол палки копченой колбасы. И это нужно оставлять про запас. Так-то конечно, если что, с голоду в лесу нам умереть не суждено. Особенно тому, кто хоть немного знает лес.
Вопрос, висевший в воздухе, первым озвучил Мартын.
— Нас здесь быстро найдут, — он тяжело облокотился на здоровую ногу. — Уходить надо. И срочно.
— Верно мыслишь, — кивнул я, собирая скорлупу, чтобы закопать ее в золу. — Обзора здесь ноль. Сверху мы как на ладони. С воздуха заметят на раз. Надо искать точку глубже в лесу, у воды, и ставить скрыт. Вот только проблема, что нам придется осесть на несколько дней, пока с твоей ногой не станет понятнее. Но у меня есть план.
— Какой? — Аким тут же подобрался, глаза загорелись любопытством.
— Вчера, когда я шел по вашим следам, наткнулся на старый малинник. Заросли там плотные, как стена, тянутся далеко. Вокруг болота, но пройти можно. Немцы туда не сунутся, топей испугаются. Для нас же это будет считай острог.
— С чего ты взял, что они не сунутся? — Мартын скривился, пытаясь устроиться поудобнее.
— Потому что они сытые и самоуверенные, — жестко ответил я. — Это регулярная армия, вовсе тыловики, а не егеря. Они не полезут в бурелом драть свою суконную форму и царапать морды об шипы, если можно обойти. Они просто поленятся. И не нужно считать, что они только о порядке и дисциплине. Да и партизаны должны же быть где-то.
— А мы, получается, хотим лезть? — набычился Мартын, сверля меня взглядом. — А о партизанах говорят, но только где они…
— А у нас, Мартын, выбора нет, — я тяжело вздохнул и окинул ребят взглядом. — Либо мы терпим десять минут боли, сдираем кожу, продираясь сквозь колючки, и сидим в безопасности у воды… Либо мы остаемся на чистом месте, и нас находят собаки. И если бы все знали, где партизаны, быстро бы выбили их. Найдем…
Дети поникли. Я их понимал. Лесной малинник — это тебе не садовые кустики. Это переплетенные, жесткие плети с шипами, которые рвут одежду и плоть до крови. Идея лезть туда добровольно казалась изощренной пыткой. Ну а болото…
— Да что нам эти царапины, а⁈ — я повысил голос, вкладывая в него злую, командирскую уверенность. — Мы из-под пуль ушли! Мы пережили изуверства! Вы смерти в лицо смотрели, а теперь каких-то кустов испугались⁈
— Правду Степка говорит! — неожиданно заорал Аким, вскакивая на ноги. Его детский голос сорвался на петушиный визг, он попытался выглядеть лихим и бесстрашным. — В сраку кусты!
— Нет, ну я тебе по губам-то дам уже. А ну, отставить ругательства, — одернул я его, строго сдвинув брови. — Вояка.
Аким тут же стушевался. Напускная бравада слетела, он виновато шмыгнул носом и плюхнулся обратно на землю, принявшись ковырять травинку.
И этот мой жест, короткий, отеческий выговор, очевидно стал последней каплей. Воздух будто загустел от напряжения.
— А чего это ты всеми тут раскомандовался⁈ В сраку, так в сраку! — взорвался Мартын. Он попытался вскочить, забыв про ногу, но тут же с шипением осел обратно. Но его глаза все еще горели яростью, а сжатые кулаки дрожали от злости. — С чего ты вообще взял, что ты тут самый главный⁈ Командира из себя тут возомнил? Ты погляди на него! Куда идти, что делать, кому молчать! Вообще-то, это я фрица завалил! Я всех из приюта вывел! Я их тащил на себе, пока ты там с разбитой башкой по кустам валялся!
Он дышал тяжело, с хрипом, бросая мне в лицо слова, которые копились в нем с той самой минуты, как я очнулся и взял все на себя. Бунт начался? Только что-то бунтовщики нынче хилые пошли.
Эхо его крика повисло в воздухе, смешавшись с шумом воды.
Нина замерла, переводя испуганный взгляд с него на меня, словно ожидая, что сейчас начнется драка. Аким инстинктивно вжался в плечо девочки, ища защиты.
Мартын продолжал тяжело дышать, раздувая ноздри и сверля меня взглядом. Он бросил мне вызов и теперь ждал удара.
Но я не стал бить.
— Фрица не убоялся — это ты, конечно, молодец, — мой голос прозвучал обманчиво тихо и без капли издевки. Я смотрел ему прямо в глаза. — Спас всех, когда меня не было? Это достойно уважения. И знаешь… я-то командиром быть не особо рвусь.
Я сделал паузу, позволяя словам осесть.
— Так что, раз ты хочешь быть главным, тогда бери командование на себя. Предлагай как поступим дальше? Как будем выживать? Идти-то некуда? Все сироты. Да и сунься в деревню, в миг доложат и все… Немчура пожалует. Командуй!
Я едва заметно усмехнулся. Не зло, а скорее с усталым пониманием.
Это был простейший психологический прием, но он сработал безотказно. Мартын набрал в грудь воздуха, открыл рот… и замер. Вся его ярость разбилась о необходимость принимать реальные решения. Одно дело кричать о несправедливости, и совсем другое брать на себя ответственность за чужие жизни здесь и сейчас.
Лицо парня вытянулось. Секунды текли, а он всё молчал, переваривая ситуацию. Глаза забегали в поисках ответа, которого у него не было.
— Ну… — глухо протянул он, нахмурился и нервно почесал затылок. Слова кончились.
— Ну, раз пока не знаешь, тогда будем делать по-моему, — я улыбнулся ему дружелюбно, снимая напряжение. — А как придумаешь план получше, тогда и сделаем по-твоему. Договорились?
Мартын опустил голову. Бунт иссяк.
— Угу, — буркнул он, отводя взгляд, и ссутулился.
Я едва сдержал улыбку. Поднялся на ноги и голос мой снова стал жестким, командирским:
— Не угу! Сейчас решаем. Если я командир, то и подчинение, как в армии. Есть мнение? Говорим. Нет? Исполняем. Причем исполняем, даже когда мнение есть. Это понятно?
