Лебедев едва заметно вздрогнул, и на секунду в его глазах промелькнуло что‑то похожее на удивление, быстро сменившееся глубокой задумчивостью. Он затянулся еще раз, обдумывая услышанное, и ответил сухо, почти без эмоций:

– А мы наступаем под Харьковом.

– Это именно то, чего они ждут, – парировал я. – Там будет котел.

Он снова прищурился, глядя на меня сквозь сизую дымку. Конечно, положиться на «анализ» сопливого пацана он не мог – требовалось подтверждение, но Лебедев явно чувствовал, что в моих словах есть рациональное зерно.

– Может, допрос пленного поможет подтвердить мои слова? – осторожно предложил я.

Повисло напряженное молчание. Лебедев задумчиво поджал губы, обдумывая что‑то свое, а затем коротко кивнул. Он снова затянулся, выпустил облако дыма в потолок и отправил окурок в жестяную банку.

– Хорошо, – бросил он, глядя на меня тяжелым взглядом. – Давай допросим этого «языка». Посмотрим, что он скажет.

Мы направились к выходу из землянки. Лагерь жил своей привычной жизнью, но что‑то неуловимо изменилось: звучали детские голоса, тихий, робкий смех, тут и там я натыкался на благодарные взгляды ребятишек, да и лица партизан словно смягчились, утратив привычную суровость. В воздухе плыл густой аромат варёной каши, и я с облегчением подумал: хотя бы детей сегодня накормят.

В этот момент из‑за кустов пулей вылетел Гром. Он рванул ко мне, радостно взвизгивая, и принялся кружить вокруг, тычась влажным носом в ладони, виляя хвостом с такой неистовой силой, что, казалось, вот‑вот оторвёт его.

Лебедев бросил быстрый взгляд на пса и едва заметно усмехнулся. Я коротко потрепал Грома за ушами, почесал за загривком. Пёс с шумом выдохнул и прижался к моей ноге.

– Тише, тише, дружок, – прошептал я. – Сейчас не время.

Гром лизнул мою ладонь, развернулся и бросился в сторону костра, где устроились наши. Аким, Нина и Мартын, увидев, куда меня ведут, напряженно застыли. Я встретился взглядом с Мартыном – в его глазах читалась хмурая, тяжелая тревога. Я коротко кивнул ему и улыбнулся: мол, всё в порядке. Мартын медленно кивнул в ответ, и на его лице на мгновение мелькнула тень облегчения.

Землянка, где держали пленного, пряталась в самом глухом углу лагеря, за плотной стеной ельника, подальше от костров и любопытных глаз. Майор Лебедев шёл впереди, я следом за ним. Дозорный, коренастый партизан с винтовкой, откинул тяжёлый брезентовый полог, и нас тотчас обдало плотным, тяжёлым запахом – смесью сырой земли, прелой соломы, едкого пота и затхлого, лекарственного духа.

Я шагнул внутрь. Полукруглая землянка оказалась тесной, душной – в ней едва помещались низкий стол, пара обрубков брёвен вместо стульев да грубо сколоченные нары у стены. На них, глубоко вжавшись спиной в холодную глиняную кладку, сидел немец.

Немецкий офицер выглядел паршиво. Его осунувшееся лицо приобрело землисто‑серый оттенок, а в запавших глазах застыла лихорадочная муть. Его уже успели подлечить, чтобы он не отдал концы раньше времени. Правый рукав мундира был пуст: вместо руки – культя, аккуратно перевязанная чистыми, но уже пропитавшимися бурыми пятнами бинтами. Он сидел, судорожно прижимая своё увечье к груди, словно всё ещё пытался защитить то, чего у него больше не было. На левом запястье блестел стальной браслет, соединённый короткой цепью с вбитым в глиняный пол колышком. Длина цепи позволяла ему дотянуться лишь до жестяной миски с водой да до ведра, служившего отхожим местом.

Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, поначалу равнодушно скользнувший по фигуре Лебедева, внезапно сфокусировался на мне. В глазах мелькнуло узнавание, зрачки расширились, и он затравленно вжался спиной в холодную глину стены, словно пытаясь слиться с ней. Он уже понял: то, что должно было произойти дальше, не сулило ему ничего хорошего.

Я сел на второй чурбак напротив пленного. Немец дёрнулся, когда я оказался так близко, но цепь не дала ему отпрянуть дальше. Лебедев сидел неподвижно, тяжёлым, пронизывающим взглядом буравя офицера. Тишина затянулась, становясь всё более напряженной и густой.

– Ну что, паршивец, – Лебедев заговорил медленно, нарочито спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Рассказывай. Кто ты такой?

Он медленно вытащил из сапога финку и так же медленно, кончиком лезвия, надавил на повязку на культе немца. Лицо немца исказилось от боли, он судорожно дернулся, но цепь натянулась, удержав его на месте.

Лебедев склонился к нему, его голос стал вкрадчивым и при этом опасным:

– Ты ведь понимаешь, что здесь врач не появится. А крови у тебя осталось не так уж много. Врать не советую, себе дороже. Понял?

Он перевел взгляд на меня, давая понять, что пришло время надавить. Я подался чуть вперёд, спокойно, но достаточно жестко сказал:

– Sagen Sie mir Ihren Namen, Dienstgrad und Ihre Einheit. Und versuchen Sie nicht zu lügen. Wir haben keine Zeit für Spiele. (нем. «Назови своё имя, звание и часть. И не пытайся лгать. У нас нет времени на игры»).

Немец тяжело дышал, его лоб покрылся испариной. Он понимал: каждое слово сейчас – это либо шаг к смерти, либо, возможно, единственный шанс прожить ещё хоть немного.

– Oberleutnant Otto von Berg, – прохрипел он, едва ворочая пересохшим языком. – Ich habe nichts mehr zu sagen (нем. «Обер‑лейтенант Отто фон Берг. Мне больше нечего сказать»).

Я перевёл для майора. Лебедев нехорошо усмехнулся:

– Смотри‑ка, «обер‑лейтенант», – произнёс майор, не сводя глаз с пленного. – Геройствует. Степан, напомни ему, в каком положении он находится и что от его «ничего сказать» зависит, увидит ли он завтрашнее солнце. И спроси прямо: где их основные силы? Где они планируют прорыв?

Я перевёл, добавив от себя несколько жёстких эпитетов, чтобы немец быстрее соображал. Тот заметно побледнел, его пальцы нервно сцепились в замок. Он понимал, что игра в «немого» может стоить ему жизни.

Немец быстро заговорил, стараясь произносить слова чётко, чтобы я ничего не упустил:

– Ich bin Oberleutnant Otto von Berg, Offizier der Kommandantur Krasny Bereg. Ich unterstehe Hauptmann Schöller. Ich bin nur für die Verbindung und die Organisation der Sicherheit zuständig. Ich kenne keine geheimen Pläne! (нем. «Я обер‑лейтенант Отто фон Берг, офицер комендатуры Красного Берега. Я подчиняюсь гауптману Шёллеру. Я отвечаю только за связь и организацию охраны. Я не знаю никаких секретных планов»).

Я повернулся к Лебедеву:

– Он утверждает, что лишь помощник коменданта Красного Берега Шёллера. Занимается логистикой и охраной. Говорит, что в оперативные детали его не посвящают. Но наверняка кое‑что по мелочи всё же знает.

Лебедев соглашающе кивнул и сузил глаза, внимательно изучая лицо фон Берга.

– Значит, связист и снабженец… – задумчиво протянул майор, постукивая пальцами по столу. – Степан, скажи ему: раз он такой «неосведомлённый», пусть начнет с того, что ему известно. Кто из «шишек» сейчас лечится в госпитале? Какие части вермахта прикрывают периметр и куда именно отправляют офицеров после того, как они встают на ноги? И пусть не вздумает лгать – мы проверим каждое его слово.

Я быстро перевел.

Фон Берг глубоко вдохнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе, и снова заговорил:

– Verzeihen Sie, bitte (нем. «Простите, пожалуйста»), – пробормотал он, нервно облизнув пересохшие губы. – Можно воды?

– Хрена, а не воды, – ответил Лебедев и зло усмехнулся: – Ты погляди, воды ему. А ну отвечай! Кто там в вашем госпитале ценный⁈

Немец вздрогнул от окрика.

– Im Lazarett sind nicht nur Frontoffiziere, – продолжил фон Берг, с трудом глядя на меня. – Dort befindet sich derzeit ein Stabsanalytiker, Major von Stil. Er ist Spezialist für Kartographie und Planung von Truppenbewegungen in diesem Sektor. Er wird wegen einer Gehirnerschütterung behandelt. (нем. «В госпитале не только строевики. Там сейчас находится штабной аналитик, майор фон Штиль. Он специализируется на картографии и планировании передвижений войск в этом секторе. Его лечат после контузии»).