Преследования не было. Мы сумели уйти от егерей, закрутили следы, и теперь нас не искали. Я был в этом уверен. Но оставался вопрос: почему они вообще пустились в погоню? Из Красного Берега за нами не могли отправить егерей – это слишком жирно для кучки сбежавших детей. Значит, дело было совершенно в другом. Они шли за мной. Я окончательно понял это ещё тогда, когда встретился взглядом с командиром егерей.

Я чувствовал, как меня снова затягивает в липкую, тягучую дремоту. Веки налились свинцом, мысли начали путаться. Дальше было нельзя тянуть, ещё немного – и я просто отключусь прямо здесь, сидя у догорающих углей. Нужно было срочно менять караул.

Я поднялся, пошатываясь от навалившейся усталости, подошёл к спящим и легонько тряхнул Тараса за плечо. Тот дернулся, садясь с совершенно безумным, невидящим взглядом. В полудрёме он инстинктивно вскинул руку, словно защищаясь от удара, но я вовремя перехватил его запястье.

– Тише, свои, – негромко сказал я, глядя ему в глаза. – Остынь, боец. Твоя очередь.

Тарас часто заморгал, с трудом прогоняя остатки сна, и наконец кивнул. Я присел на корточки прямо перед ним, чтобы заглянуть в лицо.

– Если услышишь шорох, треск, лай, – начал я инструктаж, – не дергайся и не паникуй. Слушай лес, смотри, жди. Гром тоже подскажет, ложная тревога или нет. Если пес начнет нервничать, зарычит или уставится в одну точку – буди меня сразу. Понял?

Тарас коротко кивнул.

– И не вздумай высовываться из лагеря, если что‑то покажется. Лучше разбуди меня, – добавил я строже.

– Понял, – на этот раз он ответил увереннее.

– Почувствуешь, что засыпаешь, – не геройствуй, буди Юрку. Он будет за тебя. А тот потом пусть будит Микулу. Если кто‑то из вас хоть что‑то заметит – сразу ко мне.

Тарас кивнул в третий раз, и я наконец отпустил его руку.

– Добро. Держись, боец, – я ободряюще похлопал его по плечу.

Я улегся на лапник, чувствуя, как колючая хвоя пружинит под моим весом. Гром хотел устроиться рядом, но я мягко отогнал его к Тарасу – пусть лучше сторожит его. Пес послушно улегся у ног парня, а я закрыл глаза. Я же сам через секунду провалился в густую, спасительную пустоту сна.

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь кроны, когда мы снова снялись с места. Впереди ждал еще один долгий день, разбитый на две части – короткую передышку на ходу и полуденный отдых. Провизия подходила к концу: мы догрызли трофейные галеты, сухари и делили последние крохи фарша и творога.

Но ночной сон вернул ребятам силы, и шаг стал увереннее. Шли слаженно, словно каждый давно знал свое место в этом маленьком строю. Подгонять никого не приходилось – общее стремление оказаться в безопасности двигало отряд вперед лучше любых слов. Гром серым призраком скользил впереди, то и дело замирая и проверяя тропу.

Чаща постепенно редела, становясь прозрачнее и светлее. Я вскинул ладонь, подавая сигнал. Дети замерли мгновенно, превратившись в натянутые струны; их взгляды, полные немого вопроса, впились в моё лицо.

Я замер, вслушиваясь в тишину леса. Сквозь плотную стену кустарника донесся живой, едва уловимый гул: обрывки приглушенных мужских голосов, едва слышный лязг металла о металл и густой, тягучий запах кострового дыма, смешанный с ароматом прелой хвои.

Наконец‑то. Лагерь.

– Ну всё, бойцы, выдыхайте, – тихо произнес я, глядя в их уставшие лица. – Мы дошли. Здесь свои.

Лица детей на мгновение просияли от радости. Вот и долгожданное завершение нашего изнурительного пути. Казалось, каждый из них готов был броситься вперед, к спасительным кострам, к взрослым, к своим. Но стоило нам сделать еще несколько шагов, как пространство вокруг словно сжалось. Лес, еще секунду назад казавшийся спасительным убежищем, вмиг стал враждебным.

Из ельника, прямо нам наперерез, бесшумно вынырнули двое. В гражданской одежде, но потемневший от времени и замасленная, винтовки, немецкие карабины, в руках.

– Стой! – голос одного из них я сразу узнал. Тимох Смугляк сделал шаг вперёд, ткнув дулом автомата в воздух перед моим животом. – Кто такие?

– Свои, – ответил я спокойно. – Группа с детьми. Остальные уже дошли?

Смугляк не ответил. Он окинул меня цепким, сканирующим взглядом. Затем на его губах промелькнула гадкая, почти торжествующая усмешка. В этот момент до меня дошло: он уже знал, что меня ждет. Его взгляд говорил громче любых слов: «Попался».

Ну есть в этом и хорошая новость: по крайней мере, теперь я точно знал, что Лиза с группой дошла.

– Стой здесь. Держи его на прицепе, – бросил Тимох напарнику, не сводя с меня глаз. – Нужно доложить Белому. И никакой он не свой, пакуль камадзир не кажа!

Второй дозорный, молодой парень с настороженным лицом, перевел ствол карабина мне в грудь. Его взгляд на секунду метнулся за мою спину, туда, где у кромки кустов, прижавшись друг к другу, замерли трое мальчишек и Гром.

– И пса яшчэ прытащили… – усмехнулся дозорный, сплюнув в сторону. – Где вы еще и гэта чуда‑юда откопали?

– Он умный и хороший, он нас защищал, – яростно бросил Микула, выступая чуть вперед.

Дозорный лишь усмехнулся, окинув собаку оценивающим взглядом:

– Ну, кали таки умный защитник, як ты говорышь, малец, значить, у лагере нам такой пригодится. Но усе вырашить камандир.

– Детей – в санчасть и покормить, – отрезал я, сохраняя ледяное спокойствие. – Им нужен отдых.

– Детей – в пункт, это понятно, – повторил дозорный, словно пробуя слова на вкус. – Обождите пока.

Смугляк быстро вернулся. Его лицо буквально сияло торжеством. Он остановился передо мной, победоносно улыбнулся, явно наслаждаясь моментом.

– Ну что, герой? – произнес он, смакуя каждое слово. – Дошел? А тяперыча отвечай за свое. Ты у нас, значить, тяпер дезертир. И спрос з тябе теперь как з предателя.

Он сделал короткий, резкий жест рукой, приказывая напарнику уводить детей.

Я увидел, как Тарас, сжав зубы, обернулся; его взгляд был полон тревоги. Юрка испуганно вжался в плечо Микулы. Дети были растерянные, не понимали, почему их встречают с холодными стволами. Я едва заметно кивнул, подмигнул, ободряя, чтобы хоть как‑то унять их страх.

– Все в порядке, бойцы, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще. – Идите. Не бойтесь.

Они скрылись в чаще, ведомые дозорным. Я остался один, чувствуя спиной дуло автомата Тимоха. Что ж, мы дошли. Я выполнил свою часть сделки – вывел их, спас, сохранил. Остальное теперь не имело значения.

Смугляк не переставал тянуть гадкую лыбу, зыбкая на меня довольным взглядом.

– А что ты, Степкa, гляжу, раскис, – произнес он с издевкой, растягивая слова. – Думал, сейчас хлеб‑соль вынесут? Поклоны отбивать начнут, благодарностями осыпать?

Его слова меня ничуть не задели. Я был настолько выжат, что мне стало совершенно плевать, где забыться сном. Пусть даже хоть в арестантской яме. Весь мой мир сузился до одной точки: гущи лагеря, где среди теней и всполохов костров растворились те, ради кого я прошел через этот ад.

Нина, Аким… Как они там? А Мартын – дошел ли, подлечили ли ему ногу? Справилась ли Лиза, довела ли пленного? Не истек ли кровью Алесь?

Я пытался высмотреть хоть кого‑то из своих, пока Тимох гнал меня вперед, жестко подталкивая в спину. Вокруг мелькали угрюмые лица партизан; они провожали меня взглядами – в которых, как я вдруг понял, не было осуждения, лишь холодная, усталая благодарность. Но мне было всё равно. Я упорно сканировал толпу, выискивая своих.

И тут я их увидел.

Среди мелькающих фигур в сумерках лагеря я вдруг заметил знакомые лица. Паренек, которому мы отдали сапоги немца, застыл на месте, растерянно глядя на меня. Рыжая девчонка, до боли похожая на Веронику Зосимову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалось немой ужас и непонимание.

Мое сердце пропустило удар, когда из толпы метнулась девчонка с косой. Она рванулась вперед, дергая за рукав Нину, в её глазах было чистое, детское отчаяние. Нина застыла, увидев меня, рванула было вперед, но Марыська, стоявшая рядом, резко и твердо вцепилась в неё, остановив.