Марк замер. Он медленно опустил молоток и повернулся к ней всем корпусом. Его глаза потемнели, челюсти сжались. — Я не ненавижу тебя, Лена. Мне просто наплевать.

— Врешь! — она шагнула к нему, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Все накопившееся за эти дни напряжение, боль, усталость и страх вырвались наружу единым потоком. — Ты ненавидишь меня! Ты наказываешь меня с первой секунды, как я переступила этот порог! За каждый мой взгляд, за каждое слово! Ты смотришь на меня так, будто я предала родину, уехав в свою Москву!

— А разве нет?! — рявкнул Марк. Его голос, всегда такой контролируемый, сорвался на рык, заполнив собой весь зал. Он отбросил молоток в сторону и в два широких шага сократил расстояние между ними. Теперь он возвышался над ней, его грудь тяжело вздымалась. — Ты не просто уехала, Лена! Ты стерла нас! Стерла меня, отца, этот город! Десять лет ни одного звонка! Ни одного письма! А теперь ты возвращаешься сюда на своей дорогой машине, в своих брендовых шмотках, и брезгливо морщишь нос от пыли, распродавая то, что было нам всем дорого!

Лена задохнулась. Каждое его слово било наотмашь. — Ты ничего не знаешь! — крикнула она, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слезы. — Ты думаешь, я там купалась в роскоши?! Думаешь, я уехала, потому что мне так захотелось?!

— А почему?! — он схватил ее за плечи. Его пальцы впились в ее куртку, но не причиняли боли, скорее удерживали ее, чтобы она не сбежала. — Почему ты исчезла, Лена?! Почему выбросила меня из своей идеальной, успешной жизни?!

И тогда пластырь был сорван с мясом.

— Потому что у меня нет никакой успешной жизни, Марк! — закричала она, ударив кулаками в его твердую грудь, пытаясь вырваться, но он не отпускал. — У меня ничего нет! Меня уволили с волчьим билетом! Мужчина, с которым я жила, бросил меня накануне свадьбы, потому что я "слишком холодная"! Я вся в долгах! Мои карты заблокированы! Я приехала сюда не потому, что мне плевать на отца, а потому что если я не продам этот чертов магазин через месяц, банк заберет его, а я останусь на улице! Я банкрот, Марк! Я абсолютный, гребаный неудачник!

Ее голос сорвался на отчаянный, болезненный всхлип. Удары ее кулаков по его груди становились все слабее, пока она окончательно не сломалась, уткнувшись лбом в его рубашку и горько, безутешно зарыдав.

Марк стоял неподвижно. Его руки на ее плечах замерли. Ярость в его глазах мгновенно погасла, сменившись полным, ошеломленным шоком. Вся его картина мира, в которой она была надменной, успешной королевой, сбежавшей за лучшей жизнью, только что разлетелась на куски, обнажив израненную, запуганную женщину, которая просто отчаянно пыталась выжить.

Воздух из его легких вышел с тихим, хриплым свистом. Он закрыл глаза, лицо исказилось от внезапной боли за нее. И медленно, бесконечно бережно, Марк скользнул руками с ее плеч на спину, прижимая Лену к себе, пряча ее лицо у себя на груди.

Это не было объятие любовников. Это был щит, которым он укрыл ее от всего мира.

Она плакала так, словно внутри прорвало плотину, сдерживавшую все страхи последних месяцев. Марк не произносил ни слова, не пытался ее успокоить дежурными фразами. Он просто держал ее. Его большая, теплая ладонь медленно и ритмично гладила ее по дрожащей спине, а под щекой Лена чувствовала тяжелые, глухие удары его сердца.

Это объятие длилось, казалось, целую вечность. И ровно столько же ей было нужно, чтобы выплеснуть скопившийся яд.

Когда рыдания наконец перешли в судорожные вздохи, Лена осознала, насколько сильно она вцепилась в его рубашку. Пальцы свело судорогой. Ей стало невыносимо стыдно. Вся ее тщательно выстроенная броня, ее жалкая попытка сохранить лицо — все это лежало в руинах у его ног.

Она медленно, с трудом разжала руки и сделала шаг назад. Воздух между ними показался холодным.

Лена не смела поднять на него глаза. Она опустила голову, вытирая мокрые, грязные щеки тыльной стороной ладони, размазывая пыль. — Прости, — ее голос был хриплым, жалким. — Я... я не должна была. Это непрофессионально. Я просто сорвалась.

Марк молчал. Лена ждала, что сейчас он скажет что-то снисходительное. Или, что еще хуже, сжалится над ней.

Но когда он наконец заговорил, его тон был непривычно мягким, почти бархатным. Таким, каким он разговаривал с ней десять лет назад, когда она разбивала коленки на пирсе. — Иди умойся, Лена. На сегодня мы закончили.

Она кивнула, не поднимая глаз, и поспешно скрылась в подсобке. Когда она вернулась, смыв с лица грязь и слезы, в магазине было тихо. Марк уже собрал свои инструменты. Он стоял у дверей, накинув куртку.

— Я заеду завтра к девяти, — сказал он, глядя на нее. В его серо-стальных глазах больше не было ни льда, ни вызова. Только глубокая, тяжелая задумчивость. Он смотрел на нее так, словно видел впервые, словно пытался заново собрать ее образ из осколков, которые она только что перед ним рассыпала.

— Хорошо.

Он повернулся и вышел. Лена подошла к окну, провожая его взглядом. Она смотрела в его широкую спину, пока он шел к своей машине, и чувствовала странную, звенящую пустоту в груди. Но это была не та пустота одиночества, к которой она привыкла в Москве. Это была пустота освобождения. Самое страшное произошло: он узнал правду. И он не отвернулся.

Утро началось без привычного напряжения, от которого у Лены сводило скулы все эти дни. Когда она приехала к "Маяку", дверь была открыта. Марк возился у электрощитка, восстанавливая нормальное освещение в задней части зала.

Лена вошла тихо, повесила пуховик на гвоздь. Она не знала, как себя вести после вчерашнего. Притворяться, что ничего не было? Извиняться снова?

Марк щелкнул рубильником. Вспыхнули несколько ярких ламп дневного света, выхватив из полумрака новые, еще не покрашенные балки. Он обернулся и кивнул ей. — Привет. — Привет, — Лена неловко переступила с ноги на ногу.

Марк подошел к отцовскому столу. Там, где обычно стоял его металлический термос с черным горьким кофе, теперь стояли два бумажных стаканчика из пекарни Оли. Но пахло из них не кофе.

Он молча подвинул один стаканчик к ней. Лена взяла его обеими руками. От горячего картона исходило тепло, а в воздухе отчетливо запахло бергамотом, лимоном и медом. Эрл Грей. Ее любимый чай.

Она вскинула на него удивленный взгляд. Марк смотрел на свои руки, натягивая рабочие перчатки. — Оля сказала, кофе для тебя слишком крепкий, — буркнул он, явно чувствуя себя не в своей тарелке из-за этого жеста заботы. — Марк... — Лена сделала глоток. Чай был сладким, обжигающим и идеальным. Точно таким, какой он заваривал ей в термосе, когда они сбегали на маяк смотреть на зимние штормы. — Спасибо.

Он коротко кивнул. — Сегодня начнем грунтовать стены. Я закрою пол пленкой, ты проходись по углам кистью, там, куда валик не достанет. Если устанешь — скажешь. Никакого геройства, Лена. Нам не нужны обмороки на стройке.

В его голосе звучала сухость, но это была не враждебность. Это была его неуклюжая попытка проявить заботу, не переходя только что установленные, очень хрупкие границы.

Они проработали до обеда почти в полном молчании. Но это больше не была давящая тишина. Это было спокойное сосуществование двух людей, которые заключили негласное перемирие. Лена красила углы, стараясь не думать ни о долгах, ни о Москве. Запах грунтовки, мерный скрип валика Марка по стене — все это странным образом заземляло ее.

Стаканчик с чаем остался стоять на столе. Лена так увлеклась работой, что забыла про него. Когда она наконец подошла, чтобы сделать глоток, чай уже полностью остыл. Но, странное дело, он показался ей вкуснее любого горячего напитка из самых дорогих ресторанов столицы.

Холод отцовского дома пробирал до костей. Лена сидела на полу в гостиной, завернувшись в плед, и смотрела на экран телефона.