Лена закрыла глаза, прижимаясь лбом к холодной стене. Ей хотелось извиниться, сказать, как ей жаль, но слова застряли в горле.

Марк не стал ее торопить. Он не дотронулся до нее, не попытался утешить. Просто постоял рядом еще несколько секунд — молчаливое, но ощутимое присутствие, — а затем развернулся и пошел обратно к центру зала.

— Иди умойся, Елена, — бросил он через плечо. — И закрась это. Нам нужно подготовить стены под грунтовку.

Его тон снова стал деловым, но первая трещина в их глухой обороне уже была пробита.

После обеда, состоявшего из двух сухих бутербродов и остатков горького кофе, работа превратилась в ад.

Марк снял почти половину паркета. Под досками обнаружился не только бетон, но и слои прелой пыли, строительного мусора десятилетней давности и сухой земли. С каждым оторванным куском дерева в воздух поднималось облако густой, серой пыли, от которой не спасал даже респиратор.

— Давай сюда! — крикнул Марк сквозь грохот. Он был весь в пыли, волосы посерели, на лбу блестели капли пота, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

Лена отложила шпатель. Сил скрести стены больше не было. Она подошла к нему, переступая через горы мусора.

— Я отрываю, ты оттаскиваешь к черному ходу, — скомандовал он, вгоняя ломик под длинную половую доску. — Складывай в аккуратную стопку, завтра закажем контейнер для вывоза. Осторожно, из досок торчат гвозди. Пробьешь ногу — я тебя в больницу не повезу.

Лена кивнула, натягивая перчатки поплотнее.

Они включились в работу. Марк с первобытным остервенением наваливался на лом, доска с противным визгом отрывалась от лагов, и Лена тут же подхватывала ее за край. Дерево было тяжелым, шершавым, покрытым трухой. Она тащила доску через весь зал к задней двери, бросала, возвращалась обратно.

Раз за разом. Десятки раз.

Пыль стояла в воздухе плотной завесой. Лена кашляла, ее глаза слезились. Она давно стянула растянутый свитер, оставшись в простой белой футболке, которая теперь стала грязно-серой. Мышцы рук горели, словно в них залили свинец.

Но в этой изматывающей физической работе было нечто гипнотическое. Им больше не нужно было разговаривать. Они превратились в единый, слаженный механизм. Марк точно знал, в какой момент отпустить доску, чтобы Лена могла ее перехватить. Лена чувствовала ритм его движений, подходя ровно в ту секунду, когда дерево отрывалось от пола.

Тело помнило. Даже спустя десять лет, на каком-то бессознательном уровне, они умели работать в тандеме.

Когда Марк вырвал последнюю на сегодня доску, Лена с трудом дотащила ее до кучи у черного входа и просто осела прямо на грязный бетонный пол, привалившись спиной к стене. Грудь тяжело вздымалась, она хрипло дышала через рот.

Марк бросил лом в сторону. Он тяжело дышал, опираясь руками о колени. Затем выпрямился, стянул респиратор и вытер лицо краем грязной рубашки. Его взгляд остановился на Лене, сидящей на полу. Растрепанная, грязная, с красным от пыли лицом, она была бесконечно далека от той высокомерной москвички, что приехала сюда вчера.

Он молча кивнул ей. В этом скупом жесте было признание. Она не сдалась. Она выдержала первый день. Лена ответила ему усталым кивком и прикрыла глаза.

Солнце село, погрузив "Маяк" в густые сумерки. Марк выключил свои строительные прожекторы, оставив лишь один, тускло освещавший центр зала.

— На сегодня всё, — сказал он, собирая инструменты в ящик. Звук падающего в коробку металла казался оглушительным в наступившей тишине. — Завтра закончим демонтаж и начнем обрабатывать балки.

Лена с трудом поднялась на ноги. Тело ломило так, будто по ней проехался асфальтоукладчик. Она подошла к столу отца, чтобы забрать сумку, и начала стягивать строительные перчатки.

Как только грубая ткань сползла с рук, Лена тихо зашипела сквозь сжатые зубы.

На ладонях, прямо у основания пальцев, вздулись огромные, красные водянистые мозоли. Одна из них на правой руке лопнула, обнажив воспаленную, саднящую кожу. Лена инстинктивно прижала руку к груди, пытаясь унять пульсирующую боль.

Марк, который в этот момент проходил мимо с ящиком инструментов, остановился. Он поставил ящик на пол и молча подошел к ней.

— Покажи, — потребовал он. — Все нормально, — Лена отступила на шаг, пряча руки за спину. — Просто с непривычки. Дома помажу. — Лена. Покажи руки, — его голос стал строже, но в нем проскользнула властная забота, от которой по спине пробежала дрожь.

Она нехотя вытянула руки вперед ладонями вверх, чувствуя себя провинившейся школьницей.

Марк мрачно посмотрел на ее ладони. Он достал из кармана штанов небольшую плоскую коробочку — походную аптечку, которую всегда носил с собой на стройках. Щелкнул замком, достал флакончик с хлоргексидином и упаковку бактерицидных пластырей.

— Дай руку, — он протянул ладонь.

Лена нерешительно вложила свою израненную ладонь в его руку. Его кожа была жесткой, покрытой въевшейся пылью и мозолями, но невероятно теплой. Контраст между его огромной, грубой рукой и ее тонким запястьем был ошеломляющим.

Марк щедро полил антисептиком на лопнувшую мозоль. Лена резко втянула воздух сквозь зубы от обжигающей боли и инстинктивно дернула руку на себя.

Но Марк не отпустил. Его пальцы рефлекторно, почти бессознательно, сжались чуть крепче, удерживая ее запястье. Большой палец его правой руки скользнул по внутренней стороне ее запястья, там, где бешено бился пульс, — успокаивая, поглаживая тонкую кожу.

Время в пустом магазине внезапно остановилось.

Этот жест не был жестом прораба или случайного знакомого. Это было невероятно интимное, глубоко личное прикосновение человека, который когда-то знал каждую ее реакцию.

Лена вскинула голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Воздух между ними внезапно стал тяжелым, наэлектризованным, искрящимся от невысказанных слов. Серо-стальные глаза Марка потемнели, зрачки расширились. Он смотрел на ее губы, а его большой палец все еще замер на ее бьющемся пульсе.

На секунду Лене показалось, что он наклонится. Что он перейдет черту. Ее губы чуть приоткрылись, дыхание перехватило.

Осознание ударило их обоих одновременно.

Марк резко, словно обжегшись, отпустил ее руку и отступил на шаг назад. Его грудь тяжело вздымалась. Он бросил упаковку пластырей на стол.

— Заклеишь сама, — бросил он глухо, не поднимая на нее глаз. Подхватил с пола ящик с инструментами и направился к выходу. — Завтра в восемь, москвичка. Не опаздывай.

Входная дверь хлопнула, оставив Лену одну в полумраке. Она стояла неподвижно, прижимая заклеенную руку к груди, и слушала, как бешено колотится ее сердце, перекрывая шум далекого прибоя за окном.

На следующее утро тело Лены превратилось в один сплошной натянутый нерв. Болело абсолютно всё: спина, плечи, икры, но хуже всего дела обстояли с руками. Несмотря на пластыри, ладони горели при малейшем сгибании пальцев.

Она опоздала на десять минут. Когда Лена толкнула тяжелую дверь «Маяка», Марк уже работал. Он стоял на козлах под самым потолком, обрабатывая оголенные несущие балки шлифовальной машинкой. Визг инструмента стоял оглушительный.

Лена тихо прошла к столу, стараясь не привлекать внимания. Вчерашняя сцена с обработкой ран прокручивалась в ее голове всю ночь, заставляя ворочаться в холодной постели. Одно короткое прикосновение его большого пальца к ее пульсу — и вся ее хваленая московская выдержка дала трещину.

Марк выключил машинку, сдвинул защитные очки на лоб и посмотрел вниз. — Опоздала, — констатировал он без всякого выражения.

— Заводила машину. Аккумулятор сел от сырости, — солгала Лена, пряча перебинтованные руки в карманы безразмерного свитера. На самом деле она просто полчаса сидела на краю ванны, собираясь с силами, чтобы снова посмотреть ему в глаза.