Она с трудом заставила себя вылезти из постели. Мышцы гудели после вчерашней дороги, а в голове тяжелым набатом билась мысль о предстоящем дне. Восемь недель. Ей предстоит провести восемь недель, работая бок о бок с Марком.

Лена открыла старый шкаф, дверцы которого жалобно скрипнули. Никаких кашемировых пальто и шелковых блузок. Она выудила с дальней полки выцветшие, потертые на коленях джинсы, которые носила еще на первом курсе института, и безразмерный серый свитер крупной вязки — когда-то он принадлежал отцу. Ткань хранила едва уловимый запах его одеколона, отчего у Лены снова предательски защипало в глазах.

Собрав волосы в небрежный пучок на затылке и натянув грубые ботинки, она вышла на улицу.

Без десяти восемь она уже стояла перед "Книжным маяком". Тяжелая дверь была приоткрыта, изнутри доносился ритмичный звук ударов металла о дерево. Марк уже был там.

Лена толкнула дверь, поежившись от утренней сырости. В магазине было холоднее, чем на улице, но воздух уже не казался таким затхлым — Марк открыл фрамуги под самым потолком, впуская внутрь свежий морской ветер.

Сам он стоял спиной ко входу, в расстегнутой на пару пуговиц фланелевой рубашке, и с силой отдирал старые плинтуса гвоздодером. Под его кожей перекатывались мышцы, каждое движение было точным, выверенным и экономичным. Лена на секунду замерла, просто наблюдая за ним. В нем чувствовалась тяжелая, первобытная сила человека, привыкшего работать руками. Столичные мужчины из ее окружения, проводившие дни в эргономичных креслах, казались на его фоне пластиковыми манекенами.

Раздался громкий треск дерева, и Марк отбросил кусок плинтуса в кучу мусора. Не оборачиваясь, он произнес: — Без пяти восемь. Не думал, что столичные птички умеют так рано просыпаться.

Лена поморщилась. Его слух, как всегда, был звериным. — Доброе утро, — сухо ответила она, подходя ближе. — С чего начнем?

Марк наконец повернулся к ней. Его взгляд скользнул по ее нелепому, огромному свитеру и потертым джинсам. На долю секунды в его суровых серых глазах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки, но она тут же исчезла, сменившись привычным ледяным равнодушием.

Он молча шагнул к подоконнику, взял оттуда металлический термос и пластиковый стаканчик. Налил темную, дымящуюся жидкость и протянул ей. — Держи. Тебе понадобится.

Лена взяла стакан. Пальцы тут же обожгло приятным теплом. Она сделала глоток и едва не поперхнулась. Кофе был черным, невероятно крепким, горьким и абсолютно без сахара. — Господи, Марк, это же смола, — вырвалось у нее.

— Зато бодрит, — он пожал плечами, беря свой стакан. — Ты всегда пила латте с карамельным сиропом. Здесь такого не варят. Привыкай к реальности, Елена.

Она сделала еще один крошечный глоток, чувствуя, как горечь оседает на языке. В его словах крылось нечто большее, чем просто разговор о напитке. Это было напоминание: сказка закончилась. Добро пожаловать в настоящий мир.

Кофе помог разогнать утреннюю сонливость, но не смог растопить лед между ними. Марк вел себя исключительно как строгий прораб. Никаких разговоров о прошлом, никаких вопросов "как дела". Только сухие, четкие инструкции.

Он подошел к столу, сдернул брезент, под которым обнаружились инструменты, и бросил Лене пару плотных строительных перчаток, респиратор и широкий металлический шпатель.

— Твоя задача на сегодня — стены, — он указал гвоздодером на длинную стену слева от входа, покрытую лохмотьями старых обоев. Под ними виднелась пожелтевшая штукатурка. — Нужно снять бумагу до самого основания. Везде, куда дотянешься без стремянки. Смачиваешь из пульверизатора, ждешь пять минут, сдираешь. Поняла?

Лена покрутила в руках тяжелый шпатель. Работа казалась примитивной, но объем пугал. — А ты чем будешь заниматься? — Я буду вскрывать гнилой паркет в центре зала, — ответил он, надевая свои перчатки. — Старайся не путаться под ногами. Если найдешь под обоями плесень или глубокие трещины — зови.

И на этом всё. Он отвернулся и с силой вогнал гвоздодер в щель между досками. Раздался оглушительный скрежет.

Лена тяжело вздохнула, надела перчатки, которые были ей велики минимум на два размера, и подошла к стене.

Первый час прошел в относительном спокойствии. Лена методично брызгала воду на стену, ждала и с силой проводила шпателем, сдирая влажную бумагу. Это даже приносило некое извращенное удовлетворение. Словно она счищала старую кожу, уничтожала следы упадка.

Но ко второму часу мышцы спины и плеч начали гореть огнем. С непривычки рука, сжимавшая рукоятку шпателя, онемела. Пыль, несмотря на респиратор, оседала на лице, забивалась в волосы, лезла в глаза.

Она искоса поглядывала на Марка. Он работал как машина. Молча, ритмично, без перекуров. Доски поддавались ему со скрипом, обнажая темный, сырой бетонный пол. Между ними было всего несколько метров, но казалось, что их разделяет пропасть. Они были двумя совершенно чужими людьми, запертыми в пыльной коробке.

Никаких шуток, которые они когда-то отпускали друг другу наперебой. Никаких случайных взглядов. Марк возвел вокруг себя глухую стену отчуждения, и Лена, к своему собственному удивлению, чувствовала укол обиды. Чего ты ожидала? — одернула она себя. Что он кинется тебе на шею после того, как ты исчезла на десять лет?

Она со злостью вогнала шпатель под упрямый кусок обоев, сдирая его вместе с куском старой штукатурки.

Ближе к полудню солнце наконец пробилось сквозь облака, осветив пыльные окна "Маяка". Лена добралась до стены рядом с дверным косяком, ведущим в подсобку. Руки дрожали от усталости, а под перчатками, на ладонях, явно надувались первые водянистые мозоли.

Она обильно смочила кусок стены, где обои держались особенно крепко, намертво приклеенные каким-то советским клеем. Подождав немного, она с усилием провела металлом сверху вниз. Бумага отвалилась длинным, влажным пластом, с тихим шлепком упав на пол.

Лена занесла руку для следующего удара, но внезапно замерла.

Под сорванными обоями, прямо на оголенной штукатурке, виднелись тонкие, выцветшие от времени горизонтальные линии, начерченные черным маркером. Рядом с каждой линией были аккуратно выведены даты и имена.

«Ленка — 7 лет», гласила самая нижняя надпись. Чуть выше:«Марк — 8 лет». Еще выше:«Ленка — 10 лет».

Ее дыхание сбилось. Шпатель в руке внезапно стал невыносимо тяжелым. Лена стянула респиратор, жадно глотая пыльный воздух.

Она помнила этот косяк. Помнила, как отец прижимал к их макушкам тяжелый том Большой советской энциклопедии, чтобы провести ровную черту. Помнила, как Марк всегда старался встать на цыпочки, чтобы казаться еще выше, а она смеялась и дергала его за футболку вниз. Это был их тайный уголок, скрытый за стеллажами, их история роста, законсервированная под слоем дешевых обоев.

Последняя отметка была сделана за месяц до ее отъезда в Москву.«Лена — 17. Марк — 18».

Горло сдавило болезненным спазмом. Глаза предательски защипало, и первая слеза, смешавшись с серой строительной пылью на щеке, прочертила грязную дорожку вниз. Лена судорожно втянула воздух, пытаясь подавить всхлип, но он все равно вырвался наружу — тихий, надломленный звук в гулкой тишине магазина.

Скрежет гвоздодера за ее спиной резко оборвался.

Лена поспешно отвернулась к стене, тыльной стороной руки в перчатке стирая слезы, размазывая грязь по лицу. Послышались тяжелые шаги. Марк подошел и остановился в шаге от нее.

Он молчал. Лена чувствовала его взгляд затылком. Ей было до смерти стыдно за эту слабость, за то, что "железная столичная леди" плачет над старой штукатуркой.

Она ждала, что он скажет что-то едкое. Напомнит, что она сама всё это бросила. Но Марк просто стоял и смотрел на стену поверх ее плеча.

— Ильич заклеил их на следующий год после того, как ты уехала, — наконец произнес он. Его голос звучал тихо, и в нем больше не было того ледяного холода. Только глухая, застарелая тоска. — Сказал, что ему тяжело на них смотреть.