Шароев заглядывает в каждый угол. Брезгливо морщится, не комментирует женский беспорядок в комнатах, в ванной. Я как дурочка стою в прихожей с пакетами, хлопаю ресницами и нема как рыба.

Окончив осмотр, Марат Тахирович замирает напротив меня, хватает за подбородок, крутит в разные стороны. Точно племенную кобылу выбирает. Что я там про зубы лошади говорила? Тихо спрашивает, севшим голосом:

— Не куришь? На кухне стоит пепельница.

— Не, - мотаю головой.

— Вот и славно. Ненавижу курящих девиц, словно пепельницу лижешь.

— Ага, - киваю. Что-то я сегодня часто киваю как китайский болванчик. – Слушаюсь и повинуюсь, господин.

Глаза Шароева зло вспыхивают. Поджимает губы. Мне кажется, что он сейчас свернет мне шею, но вместо этого отпускает, убирает руки в карманы брюк.

— Не опаздывай завтра, красавица, - усмехается, обходит меня как препятствие и захлопывает дверь.

Я выдыхаю, мгновенно почувствовав себя опустошенной и обессиленной. Присаживаюсь на пуфик, смотрю на пакеты с логотипами. Что скрывается за этим походом в торговый центр и осмотром моей квартиры? Почему от прикосновений шефа у меня все внутри сначала застывает, а потом начинает трепетать? Он странным образом на меня действует, как только исчезает с поля моего зрения. Никогда в жизни я так много не ерничала, не иронизировала, не подкалывала. А тут так и хочется тыкать и тыкать в хищника колючей палкой. Только вот разозлившегося зверя трудно угомонить. Меня могут сожрать и не подавиться.

Тахирович либо имеет дурной сглаз, либо ясновидящий.

Утром я не услышала будильник. Правда, был ли он поставлен на нужное мне время, не помню. Не суть. Я проспала. Безбожно проспала. Собираюсь как ненормальная с горящей петардой в одном месте. Она была бы сейчас, кстати, вмиг донесла до рабочего места, но увы.… Вместо этого я, не поев, не выпив кофе, несусь в новом костюме с узкой юбкой на работу. Кто, блять, придумал эти юбки? Какой идиот их носит? Точнее идиотка! Еще эти каблуки! Сегодня не пятница тринадцатого? Или может мне дорогу черная кошка перешла? Неважно.

Вообще чувствую себя идиоткой в дорогой одежде, которая явно сшита не для меня. Это чувство еще больше усугубляется, когда, влетев в приемную, я обнаруживаю шефа возле своего стола. Он опирается своей пятой точкой об мое рабочее место со скрещенными руками на груди, выразительно смотрит на настенные часы. Я тоже смотрю на предательские стрелки, которые указывают на то, что опоздала.

— Кофе, чай Инна Викторовна? Вы явно не успели позавтракать, - издевательски тянет Маратович. Я, как обычно, сначала говорю, потом думаю.

— Я опоздала на три минуты, но от кофе не откажусь. Без сахара, но со сливками или на край с молоком, - улыбаюсь, обхожу начальство и кидаю на стул свою сумку. Пытаюсь одернуть юбку, понять, что меня все же колет и почему костюм сидит на мне, как на пугало.

Тишина действует на нервы, поэтому смотрю на Марата Тахировича. У него такое выражение, словно хочет свернуть мне шею. Наверное, сдерживает себя только из-за того, что такой порыв, уголовно, наказуем.

— Почему ты выглядишь… - голос шефа затихает. Его глаза чернеют.

Он смотрит на меня. Точнее осматривает так, словно механик из сервиса пригнал его машину с разводами после мойки. Я осознаю, что выгляжу не на миллион баксов, не являюсь той, на которую можно пускать слюни и только мечтать. Я скорей выгляжу так, словно меня только на распродаже и можно выставить, чтобы каждый мог себе позволить.

— Ты на себя в зеркало смотрелась? – шипит Маратович, подобно змее. В зеркало? Я качаю головой, слегка напуганная его угрожающим видом.

— Я сказал, что секретарь, мой секретарь, это лицо шефа, - Шароев берет из стаканчика ножницы.

Резать меня будет? На куски покромсает? О чем думать, когда остались последние минуты твоей жизни? Я так мало прожила, что в голову ничего хорошего сразу не лезет. Может просить пощады?

— Ты должна выглядеть дорого, элегантно, - меня хватают за локоть и резко разворачивают.

Точно метит в сонную артерию. Ну, хоть особо мучиться не буду. Надеюсь, полоснёт глубоко, захлебнусь кровью. Пережить бы эти последние секунды. Может, успею сказать, как и где меня похоронить? Хотя это не его забота.

— Ты должна следить за своей одеждой. Она должна выглядеть опрятной, не мятой, а главное… - я чувствую его дыхание на своем затылке.

У меня моментально по телу бегут мурашки. От страха. Язык к небу прилип. Молчу, не ерничаю, хоть могу парочку фраз сказать. Я так напряжена, что дергаюсь, когда Шароев дотрагивается до меня. Я в одежде, но ощущение такое, что до голой кожи коснулись оголённые электрические провода.

— Ты всегда носишь новую одежду с бирками? – шепчет мне Тахирович сзади.

— Что?

— Бирки не сразу срезаешь? Хочешь вернуть одежду? Не нравится? Согласен, мне тоже не очень одежда нравится, без нее ты, наверняка, выглядишь лучше! – слышу, как позади меня что-то режут.

У меня все чувства обостряются на полную мощность. Я слышу глубокое редкое дыхание босса, бешеный стук собственного сердца. Чую запах сандала и корицы вперемешку с моим лёгким ароматом цитруса. Мне даже кажется, что я ощущаю на своем языке привкус кофе. Поразительно!

Неожиданно пальцы Шароева смыкаются на моей шее. Он как-то умудряется одновременно душить и прижимать к себе. То еще ощущение. Все внутри бурлит от самых разнообразных чувств. Мозг взрывается от вопящего ора инстинкта самосохранения. Я задыхаюсь. Мне совершенно нечем дышать, да не могу я дышать. Сознание уплывает, перед глазами стена с папками расплывается, приобретает расплывчатое очертание. Я чувствую на затылке удушающее дыхание босса. Безмолвно кричу, прошу его отпустить меня. Слезы бессилия появляются на глазах. Я словно парализована происходящим внешне и внутри. Четко слышу шепот возле уха:

— Ты. Будешь. Меня. Слушать.

Резко отшагивает. Я хватаюсь за край стола, не желая сейчас грохнуться к ногам Маратовича. Он точно будет веселиться от этого зрелища, а я еще больше буду чувствовать себя униженной. Сердце бухает в груди как ненормальное. В голове от переизбытка внезапно поступившейся крови шумит. Ноги становятся ватными. Чувствую, что не сознание уплывает все же. Кренюсь в бок. Однако грохнуться мне не позволяют. Шеф подхватывает меня подмышки, разворачивает к себе лицом и слегка встряхивает. Я падаю на него. Утыкаюсь лбом в дорогущий пиджак, приятно пахнущий парфюмом, его запах полностью заполняет мои лёгкие. Судорожно дышу. Меня мутит. Ощущение тошноты подкатывает к горлу. Вот бы вырвало меня на этого заносчивого ублюдка. Увы, желудок пустой.

Сколько мы так стоим, никому не известно. Мы почти обнимаемся. Странное ощущение. Я их еще не пытаюсь анализировать и классифицировать. Марат Тахирович берет меня за подбородок, заставляет взглянуть ему в глаза. Спрашивает:

— Пришла в себя? Соберись тряпка и начинай действовать! Сначала принеси мне кофе. Потом собери расписание на сегодня. В десять утра планерка всех начальников отдела у меня в кабинете. Тебе нужно их обзвонить. Потом ответить на важные письма. Они помечены в ящике красным флагом.

— Я в курсе! Не тупая! – ерничаю, отшагивая от шефа. Но не слишком я отстранилась. Не дали.

— Язык свой прикуси. Ему бы другое применение, - ухмыляется, прищуривается. – После планерки вызови Воронину. И сбегаешь в аптеку, купишь презервативы.

— Чего? – удивленно распахиваю глаза. – Зачем? – задаю глупый вопрос.

— Шарики буду надувать вместе с Ворониной.

— Чего? – глупо переспрашиваю. Марат закатывает глаза, ничего не объясняет.

— Закажешь ланч в ресторане к двенадцати. На все про все, в том числе прийти в себя, у тебя полминуты.

Отшагивает от меня, убирает руки с моих плеч. Я более-менее стою на ногах. Видимо настолько жалко выгляжу, что офисный монстр смягчается и добавляет:

— Ладно, две минуты.

Я остаюсь в приемной одна. Отключаю мозги, чтобы не думать. Все поручения выполняют на автомате. Приготовила кофе, аккуратно заношу в кабинет к шефу. Даже не пролила. Обзваниваю всех секретарей начальников, которые должны явиться в десять утра. Голос мой звучит как голос той самой девушки, которая вечно сообщает в телефоне, что абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Мне, как секретарю Шароева, приходится присутствовать на планёрке, стенографировала умные беседы серьезных дядек. Потом я занимаюсь распечатыванием каких-то бумажек, в содержание не вникаю.