Воскресенье выдалось ясным — редкость для середины декабря, когда небо над Манхэттеном обычно затягивает свинцовой плёнкой, а солнце появляется ненадолго, как гость, которому не рады. Но в этот день оно стояло низко над крышами, бледное, холодное, и его свет резал глаза, отражаясь от свежего наста на тротуарах. Роза пришла на Кристофер-стрит за полчаса до назначенного времени. Она не собиралась приходить так рано — собиралась прийти точно в одиннадцать, не раньше, потому что прийти раньше означало бы признаться самой себе, что она волнуется, а признаваться в этом она не хотела даже в одиночестве собственных мыслей. Но ноги сами понесли её быстрее, чем планировала голова, и в половине одиннадцатого она уже сидела за маленьким столиком у окна в кофейне “У Ферро”, заказав чашку кофе, которую не собиралась пить. Кофейня была крошечной — пять столиков, прилавок с витриной, где под стеклом лежали круассаны и какие-то итальянские пирожные с орехами, запах которых смешивался с запахом свеже молотого кофе и горящих дров в маленькой печи в углу. Хозяин, синьор Ферро, — невысокий, лысеющий человек с добродушным лицом и руками, вечно занятыми чем-то: то полотенцем, то кофемолкой, то блюдцами, — кивнул ей при входе, как кивал уже несколько раз за последний год, когда она забегала сюда выпить чашку кофе после долгой прогулки по Виллиджу. Он не спрашивал, кого она ждёт. Но что-то в том, как она села — у самого окна, лицом к двери, не снимая пальто, — выдавало в ней человека, который ждёт. Она держала руки на коленях, под столом, чтобы не было видно, что пальцы слегка дрожат. За окном шли люди — закутанные, торопливые, выдыхающие облачка пара. Трамвай прогрохотал по рельсам где-то в стороне Шестой авеню. Воскресный звон колоколов доносился издалека — где-то справляли службу, и Роза подумала мельком, без особой причины, что не была в церкви с того самого момента, как сошла с борта “Карпатии". Она снова и снова прокручивала в голове его письма. Контрольный её вопрос про пиво. Каким Джек угостил её, когда она спустилась с ним в каюты 3 класса, где была своя атмосфера веселья. Эту деталь не знала ни одна живая душа в этом городе. Она никогда, никому не рассказывала эту историю — слишком личная, слишком мелкая, чтобы быть достойной пересказа, и в то же время слишком яркая, чтобы забыть. И всё же часть её, та часть, что научилась за два с половиной года не доверять ничему, что выглядит слишком хорошо, чтобы быть правдой, продолжала шептать: а что, если это подстроено? Что, если кто-то — Кэл, или человек Кэла, тот невзрачный, в хорошем пальто, о котором говорил Абрамович, — каким-то образом выпытал эту деталь у неё самой, в момент, когда она этого не заметила? Что, если это какая-то изощрённая ловушка, чтобы выманить её из укрытия, заставить поверить в чудо и тем самым обнажить себя? Эта мысль была абсурдной. Она знала это. Никто не мог знать про пиво — кроме него. Но абсурдность мысли не делала её менее настойчивой, и Роза сидела, глядя в окно, с этой мыслью, бьющейся внутри, как птица в клетке. Она вспоминала ту ночь — снова, как вспоминала её каждую ночь почти три года подряд. Его лицо, белое, как фарфор. Иней на ресницах. Рука, которая держала её только потому, что она не отпускала её. Тот миг, когда она поднесла его пальцы к губам и сказала: “Я люблю тебя, и всегда буду любить!”— А потом разжала их. Она видела, как его тело уходит в чёрную воду, медленно, без сопротивления, будто океан принимал его, как принимает что-то своё, давно ожидаемое. Она пронесла этот образ через тяжёлую работу, через зиму с лихорадкой, через предложение Краузе, через каждый вечер, когда разговаривала с портретом на стене. И теперь — теперь этот образ должен был отступить перед чем-то другим, перед живым человеком, который, если письма не врали, должен был войти через минуту в эту самую дверь. Она не знала, как к этому отнестись. Радость, которую она чувствовала, читая его записки, — была настоящей, она это знала. Но рядом с радостью жил страх, не менее настоящий: страх, что вся та жизнь, которую она выстроила своими руками — тяжело, по кирпичику, начиная с нуля, — окажется зданием, построенным на песке. Что человек, который войдёт сейчас в эту дверь, не будет тем Джеком, которого она помнила, а она сама — не будет той Розой, которую он искал. Два с половиной года — это не просто цифра. Это годы, которые изменили её до основания, и она не знала, готова ли позволить кому-то — даже ему — увидеть, насколько сильно произошли эти изменения. Она посмотрела на часы над прилавком. Без четырёх минут одиннадцать. Дверь открылась. Звякнул колокольчик. Холодный воздух ворвался в тёплое помещение кофейни вместе с вошедшим. Он вошёл и остановился у порога, снял с головы свою серую кепку и стряхнув с неё снег, рефлекторно пригладил на голове волосы. Это был Джек Доусон и это простое движение его руки по волосам, сказало Розе о нём больше тысячи слов. Он не сразу узнал её, его взгляд скользнул по помещению, на секунду задержался на ней, потом пробежал дальше и снова вернулся к ней, потому что в это время в кофейне были заняты только два столбика: за одним сидели две пожилые дамы, что-то обсуждая за чашкой кофе, а за другим возле окна сидела молодая девушка какая пристально смотрела в его сторону. И тут он узнал ЕЁ… То, что случилось дальше, длилось, наверное, не больше десяти секунд. Но эти десять секунд растянулись для них обоих в нечто, не имеющее ничего общего с обычным временем. Звук кофемолки за прилавком, шипение пара, разговор двух старушек за соседним столиком, грохот проезжающего за окном экипажа — всё это не исчезло физически, но перестало существовать для Розы и для Джека так же, как перестаёт существовать то, чего человек не видит и не слышит. Он стоял, она сидя за столиком, он у двери, она возле окна — и смотрели друг на друга через всю длину маленького зала, между ними была не кофейня, не пять шагов натёртого деревянного пола, а целая пропасть в два с половиной года, наполненная ледяной водой, чёрным небом, и всем тем, через что пришлось пройти каждому из них. Роза смотрела на него и видела не призрака, не выдумку, не подделку, придуманную каким-то изощрённым умом, — она видела человека, который постарел больше, чем должен был постареть за два с половиной года. В его лице была та особая усталость, которая приходит не от возраста, а от того, что человек видел то, что не должен был видеть, и пережил то, что не должен был переживать. Кожа на скулах туго обтягивала кости. Глаза — те самые синие глаза, которые она помнила, — стали глубже, темнее, словно за ними скрывалось что-то, чего не было раньше. Джек смотрел на неё и видел не ту девушку какая запечатлелась в памяти — рыжеволосую, в дорогом платье, с руками, не знающими физического труда. Сейчас он видел женщину, худую — слишком худую, — с тем особым взглядом, который появляется у людей, прошедших через голод и холод и научившихся не показывать этого никому. Её волосы, отросшие за эти годы, были собраны в простой узел, без украшений, без шпилек с драгоценными камнями. Пальцы рук лежали на краю стола — тонкие, с мозолями на подушечках и едва заметным шрамом на тыльной стороне левой кисти, происхождение которого он не знал и о котором мог только догадываться.— Всё это он увидел в одно мгновение, взглядом художника какой подмечает все детали для своих рисунков. Слова, которые он готовил — целыми ночами, лёжа на узкой кровати в своей комнате, представляя себе эту встречу с объятиями, поцелуями, потоком слов, которые наконец-то можно будет произнести вслух после двух с половиной лет молчания, — всё это казалось теперь ему слишком пафосным и театральным. Роза первой поднялась — медленно, опираясь рукой о край столика. Подошла к нему — те несколько шагов, что разделяли их, она прошла так, будто шла по тонкому льду, не зная, выдержит ли он. Остановилась на расстоянии вытянутой руки. Они стояли так ещё несколько секунд. Потом она подняла руку. Не быстро, не порывисто — медленно, с осторожностью человека, прикасающегося к чему-то, в реальность чего он до конца не верит. Кончики её пальцев коснулись его щеки — там, где кожа была обветренной, где под скулой залегла лёгкая впадина, которой не было прежде. Она провела пальцами вдоль линии челюсти, потом — к уху, где, она заметила теперь, кожа была другого оттенка, чуть розоватой, неровной — след давнего обморожения. Это не было знаком внимания с её стороны. Это было было скорее исследованием — почти медицинским по своей сосредоточенности, — попыткой убедиться через осязание в том, в чём не могли убедить ни глаза, ни память, ни письма. Настоящая ли это кожа. Настоящее ли это тепло под ней. Настоящий ли он, наконец, или это снова один из тех снов, в которых она видела его живым, а потом просыпалась с тем особым, тошнотворным разочарованием, которое не отпускало её до самого вечера. Кожа была тёплой. Под пальцами ощущалось слабое подрагивание мышцы — он сдерживал что-то, может быть, дрожь, может быть, желание сказать что-то и неспособность найти слова. Это было реально. Роза опустила руку.