В августе она нашла объявление. Сдавалась комната — нет, не комната: маленькая квартира из двух комнат на третьем этаже дома на Бедфорд-стрит, в самом сердце Гринвич-Виллидж. Это был старый четырёхэтажный дом, красного кирпича, с узким фасадом — таких в Виллидже было много. Квартира состояла из небольшой гостиной-мастерской и отдельной спальни. В квартире было — Роза читала это с особым чувством — центральное водяное отопление, общая ванная на этаже — одна на две квартиры, — и газовое освещение. Вода — горячая и холодная — в ванной. Отдельный вход. Арендная плата — двенадцать долларов в месяц. Это было вдвое больше, чем она платила на Нижнем Ист-Сайде. Это было много. Но это было возможно — если продолжать работать так, как она работала последние два месяца. Если не будет провала. Если продажи удержатся на нынешнем уровне. Она сложила объявление, положила в карман и три дня носила его с собой, не принимая решения. На третий день достала снова, прочитала ещё раз и пошла смотреть квартиру. Хозяин был пожилым итальянцем по имени синьор Валентини — сухой, аккуратный человек с седыми усами и манерой разговаривать медленно, тщательно подбирая английские слова. Он показал квартиру, открыл окна — оба окна гостиной выходили на юг, и в солнечный день свет был там таким, что у Розы перехватило горло от простого, бесхитростного желания работать именно здесь. Гостиная была небольшой — примерно двенадцать на четырнадцать футов, с деревянным полом, выкрашенными в белый стенами и двумя высокими окнами. В ней помещались стол, несколько стульев, и оставалось место даже для мольберта. Спальня была меньше — там была кровать, шкаф и маленький столик. В ванной комнате — общей с соседями, тихой парой немецких музыкантов, как объяснил синьор Валентини, — были ванна на ножках, умывальник и водонагреватель. Роза стояла в гостиной и смотрела в южные окна. На улице Бедфорд-стрит росли деревья — уже в листве, густой, летней. В тени одного из них сидел кот и занимался своими делами с полным безразличием к остальному миру.

— Когда можно въехать? — спросила она.

Синьор Валентини сказал, что с первого сентября. Взял задаток — два доллара, что было вполне обычным по тем временам — и записал её имя в книгу. Роза вышла на улицу, постояла минуту на тротуаре и позволила себе то, чего давно не делала: улыбнулась просто так, без причины, без повода, — просто потому что небо было синим и деревья зелёными и впереди было что-то хорошее. Остаток августа она посвятила приготовлениям. Вещей у неё было немного — меньше, чем у большинства людей, прожив два года на четвёртом этаже тенемента. Одежда, краски, бумага, несколько книг — Абрамович иногда давал ей книги об искусстве, которые она возвращала, но некоторые он настаивал, чтобы она оставила себе. Рисунки и “Сердце океана”. За последний месяц на Нижнем Ист-Сайде она продала четыре работы и получила деньги за два заказных портрета. Итого за август — двадцать шесть долларов. Лучший месяц за всё время. В последнее воскресенье месяца она сказала соседям,что собирается съезжать отсюда и хочет попрощаться с ними. Итальянка Мария пришла сразу, как только услышала об этом. Влетела в комнату Розы, обняла — крепко, по-итальянски, с тем темпераментом, который не ослабевал ни при каких обстоятельствах.

— Уходишь!? — сказала она — и в голосе было поровну радости и грусти. — Ты уходишь, это правда?

— Правда, — сказала Роза.

— Куда?

— В Гринвич-Виллидж на Бедфорд-стрит.

— О, — сказала Мария. Это “О”вмещало в себе многое: знание района, понимание, что это другой мир, что-то похожее на гордость. — Это хорошее место. Там живут художники.

— Да.

— И ты туда теперь подходишь, — сказала Мария. Без зависти — с той простой, искренней радостью за другого человека, которая была в ней природной. — Роза, ты туда подходишь. Ты знаешь это?

Роза посмотрела на неё.

— Может быть, — сказала она. — Я ещё не привыкла так думать.

— Привыкай, — сказала Мария. — Я говорила тебе с самого начала — ты особенная. Я говорила!

Она говорила. Роза это помнила. Вечером того же дня она прошла по всем соседям — миссис Левин, польке Ханне, Татьяне, нескольким другим женщинам, с которыми за два года у неё появилась та невидимая, непрочная, но настоящая нить, которую образуют люди, живущие в одном доме и переживающие похожие трудности. Миссис Левин вытерла глаза — не показно, почти незаметно — и сказала, что рада, что выходила её той зимой, что видит теперь: не зря. Дала с собой кусок халы и сказала, что Роза должна есть нормально на новом месте.

Ханна, полька, обняла её молча — крепко, с запахом муки и капусты — и отпустила.

Татьяна, русская вдова, дала ей вышитый платок — тот, что всегда висел у неё в комнате над кроватью.

— Это не богатый подарок, — сказала она. — Но сделан руками. А значит будет дарить тебе настоящее тепло.

— Я не могу взять у вас это, — сказала Роза.

— Можешь, — сказала Татьяна. — У меня есть другой. Бери.

С Марией они прощались последними — на лестничной клетке, поздно вечером.

— Ты не забудешь нас? — спросила Мария. Она смотрела прямо, и в глазах была не сентиментальность — настоящий вопрос.

— Никогда, — сказала Роза. — Мария, ты и все остальные сделали для меня больше, чем... — она остановилась, потому что слова были слишком маленькими. — Вы были рядом в самые тяжёлые для меня времена. Я не забываю таких вещей. Благодаря вам я научилась сначала выживать, а потом жить.

Мария кивнула. Потом взяла её за руки.

— Ты придёшь? Хотя бы иногда?

— Приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мария улыбнулась — широко, со всем своим южным солнцем.

— Тогда иди, — сказала она. — Иди и рисуй свои картины. И пусть их покупают богатые люди за большие деньги. Ты этого заслуживаешь. Роза засмеялась — тихо, коротко — и обняла её последний раз. Бедфорд-стрит встретила её с тишиной. Не той тишиной, к которой она привыкла на Нижнем Ист-Сайде, — тишиной усталости, которая опускалась на дом только после полуночи, когда наконец замолкали машинки, дети и ссоры. А другой тишиной — живой, дышащей, наполненной шелестом листьев и далёкими голосами, которые были именно фоном, а не основным звуком жизни. Комната была пустой. Роза поставила свои немногочисленные вещи в угол и встала посреди гостиной. Деревянный пол. Белые стены. Два южных окна, в которые в начале сентября лился ещё летний, густой и золотой свет. Она прошлась по комнате — четыре шага в одну сторону, четыре в другую. Остановилась у окна. На улице под деревом сидел тот же кот — или другой, она не знала. Он смотрел на неё с тем невозмутимым интересом, с которым коты смотрят на всё новое: не тревожась, не торопясь с выводами. Роза открыла окно. В комнату вошёл воздух — тёплый, с запахом деревьев и немного — далёкой пекарни откуда-то с соседней улицы. Она достала из свёртка портрет Джека — тот, новый, со спины в профиле— и прислонила его к стене под окном. Потом отступила и посмотрела. В этом свете он выглядел хорошо. По-новому — как будто попал наконец туда, где должен был быть.

— Видишь, Джек? — сказала она тихо. — Новое место. — Ты бы, наверное, сразу начал рисовать. Сказал бы, что свет тут правильный. Свет действительно был правильным. Она достала из сумки краски — те, которые удалось купить наконец нормальные, не самые дешёвые, — и бумагу. Поставила стул у окна, положила бумагу на колени. За окном деревья шелестели. Кот ушёл. По улице прошёл кто-то с тростью, медленно, не торопясь. Откуда-то слышалась скрипка — негромко, почти неразличимо, как музыка из другой комнаты. Роза взяла кисть. Она не знала ещё, что будет рисовать. Просто начала — как учил Джек. Отпустила руку. Посмотрела, куда она пойдёт. Рука пошла вперёд. Первый штрих лёг на бумагу легко и уверенно, словно искал это место так же долго, как и она сама. Это был не просто набросок улицы или кота под окном — это был набросок её новой жизни. В этом движении кисти не было страха перед чистым листом, который ещё недавно парализовал её в тесной, прокопчённой комнате на Нижнем Ист-Сайде. Здесь, в этом золотом потоке света, прошлое не исчезло, но оно перестало быть клеткой. Оно стало фундаментом. Роза рисовала, и вместе с каждым новым штрихом Гринвич-Виллидж принимал её в свои ряды — не как бедную девушку из трущоб, а уже, как художника, который наконец-то нашёл свой свет.