— Харрисон, — сказал он, — мне нужен хороший детектив. Частный. Дискретный. Знаете кого-нибудь?

Харрисон не удивился — он никогда ничему не удивлялся.

— Есть человек, которым пользовался ваш отец в своё время, сэр. Некий мистер Доббс. Он и сейчас практикует, насколько мне известно.

— Пришлите его ко мне. В пятницу.

— Слушаюсь, сэр.

Мистер Доббс был маленьким, незаметным человеком лет пятидесяти с чем-то — именно такого типа, который не запоминается: ни высокий ни низкий, ни толстый ни тонкий, с лицом, которое через пять минут после расставания уже невозможно точно описать. Он пришёл в пятницу, в три часа дня, сел напротив Кэла и слушал внимательно, не перебивая и ничего не записывая.

— Мне нужно найти человека, — сказал Кэл. — Молодую женщину. Двадцати лет. Рыжие волосы, голубые глаза, хорошо говорит по-английски. Она могла выжить после крушения “Титаника” и скрыться в Нью-Йорке под чужим именем.

— Почему вы думаете, что она в Нью-Йорке? — спросил Доббс.

— Потому что “Карпатия” пришла в Нью-Йорк. И потому что у неё не было денег добраться куда-то ещё.

— Понятно. — Доббс помолчал. — Это несложный поиск, если она действительно в городе. Нью-Йорк большой, но молодая женщина с такой внешностью, появившаяся после крушения “Титаника” — наверняка оставляет следы. Иммиграционные записи, списки спасённых, благотворительные организации, которые помогали выжившим. Сколько у меня времени?

— Столько, сколько нужно, — сказал Кэл. — Но я предпочитаю не ждать вечно.

— Месяц. Может быть, шесть недель. Если она в Нью-Йорке — найду.

— Хорошо. — Кэл протянул ему конверт. — Это аванс. Вторая половина — когда найдёте.

Доббс взял конверт, не считая, и убрал во внутренний карман.

— Как её зовут?

— Её настоящее имя — Роза ДеВитт Бьюкейтер. Но она может называть себя иначе.

Доббс встал.

— Я пришлю вам промежуточный отчёт через две недели.

Он ушёл так же незаметно, как пришёл. Кэл смотрел на закрытую дверь библиотеки и думал о том, что, возможно, он занимается бессмыслицей. Возможно, Роза мертва, ожерелье лежит на дне океана, и всё это только трата времени и денег, которых у него сейчас меньше, чем хотелось бы. Но мысль о том, что она где-то здесь, в этом городе, живая, с фактически целым состоянием в кармане — эта мысль не давала ему покоя. Она ведь запросто могла продать это ожерелье и жить до конца жизни ни в чём не нуждаясь…Но про себя он усмехнулся, подумав, что Роза наверняка не настолько глупа, чтобы продать его здесь в Нью-Йорке…Такая редкая ценность всколыхнёт многих ювелиров и рано или поздно они быстро докопаются, что последним владельцем был он, со всеми вытекающими для неё потом последствиями. Но чем чёрт не шутит? С каждым плохим отчётом Карра — с каждой новой цифрой убытков и каждым новым требованием банков — мысль об ожерелье становилась острее. В мае к Руфи за ужином у него окончательно кончилось терпение. Она рассказывала, что-то про чай у Стэнтонов — про то, как миссис Стэнтон была неловко одета для такого случая, и про то, как молодой мистер Стэнтон сказал нечто остроумное, и вообще было очень мило. Кэл слушал это и чувствовал, как где-то за грудиной начинает медленно, равномерно закипать что-то тёмное и горячее.

— Руфь, — сказал он, перебивая её на полуслове.

Она замолчала. Посмотрела на него.

— Сколько вы должны мне на сегодняшний день? — спросил он. — Если считать ренту, питание, прислугу, ваш гардероб, ипотеку Филадельфии и всё прочее?

Руфь сидела неподвижно.

— Кэлвин, я не думаю, что...

— Я посчитал, — сказал он. — Восемь тысяч четыреста двенадцать долларов. Приблизительно. За полтора года.

— Я... — Руфь облизнула губы. — Я не думала, что вы считаете.

— Я всегда считаю, — сказал Кэл. — Это, Руфь, единственная причина, по которой я ещё богат, а не разорён, как ваш покойный муж. — Он поднял взгляд. — Я не требую этих денег обратно. Но я хочу, чтобы вы понимали: это не благотворительность. Это инвестиция в репутацию — вашу и мою. И я хочу, чтобы эта инвестиция приносила хоть какую-то отдачу.

— Что вы имеете в виду? — спросила Руфь. Голос был тихим, но ровным.

— Стэнтон-младший, — сказал Кэл, — собирается инвестировать в облигации Пенсильвании. Я хочу быть в числе его консультантов. Вы знакомы с его матерью.

— Да.

— Устройте ужин. Здесь. В следующий четверг.

Долгая пауза.

— Хорошо, — сказала Руфь. — Я устрою.

— Вот и всё, о чём я прошу, — сказал Кэл. — Не много.

— Нет, — согласилась Руфь тихо. — Не много.

Ужин состоялся. Молодой Стэнтон приехал — с матерью, с женой. Руфь была безупречна: разговор за столом тёк легко и приятно, еда была отличной, вина — правильными. Кэл был внимателен, остроумен и заинтересован. В конце вечера Стэнтон сказал, что был бы рад встретиться в более деловой обстановке. Этого Кэлу хватило — пока хватило. Но только пока. Потому что за окном шёл летний дождь, а в голове у него вертелось одно и то же: два месяца прошло, а от Доббса — ни слова. Никаких известий про Розу и ожерелье. И чем хуже шли дела, тем больше сумма какую он мог бы выручить за него казалась ему всё более желанной. Это становилось навязчивой идеей, решением всех его проблем в бизнесе. Поэтому он обязательно всё вернёт. Так или иначе.

Карибское море, остров Санта-Крус.

Начало лета на острове был другим, чем любой другой период который Джек знал прежде. В Висконсине начало лета — это грязь, оттепель, запах прелых листьев из-под снега и первые, ещё несмелые цветы вдоль изгородей. Здесь лето наступало резко: солнце вставало в пять утра, резкое и белое, и к восьми уже жгло так, что песок на берегу обжигал босые подошвы. Пальмы шелестели постоянно — днём и ночью, потому что с моря всегда шёл ветер, иногда мягкий, иногда злой, иногда просто усталый, как старый рыбак, который слишком долго в пути. Джек по прежнему боялся моря. Это была правда, которую он не мог отрицать: час о стоял у кромки прибоя и чувствовал, как что-то внутри сжимается, как дыхание становится короче, как ноги хотят сделать шаг назад. Вода была здесь совсем другой — тёплой, прозрачной, бирюзовой, как небо на рисунках, каких он никогда не рисовал, потому что в Висконсине такого неба не бывало. Она не выглядела опасной. Она выглядела красиво. Но за её красотой он видел другое — чёрное, ледяное, безмолвное, — и это другое жило в нём теперь, как живёт в человеке шрам: не болит постоянно, но всегда там.

— Смотри на воду, — говорил Карлос, садясь рядом на песок. — Не убегай от неё взглядом.

— Я смотрю, — говорил Джек.

— Нет. Ты смотришь на берег. На пальмы. На мои сандалии. Только не на воду.

Джек смотрел на воду.

— Она красивая, — сказал он однажды. Это прозвучало почти удивлённо.

— Да, — согласился Карлос. — Она красивая. И она убила бы тебя. Это не противоречие. Красивые вещи часто убивают. Просто надо это помнить и всё равно смотреть.

Хозяйство дона Карлоса было небольшим, но требовало рук. Кроме рыбалки — основного занятия — была огородная делянка за хижиной: несколько грядок батата, маниока, стручкового перца и каких-то трав, которые Элена использовала в готовке и лечении. Делянку нужно было поливать утром и вечером — носить воду от колодца, который находился в четверти мили от берега. Нужно было колоть дрова для очага — твёрдых пород здесь было мало, в основном шло сухое пальмовое дерево, которое горело ярко, но быстро, и потому его нужно было много. Нужно было чинить хижину — в сезон дождей, который здесь начинался в июне, ветер и вода находили любую щель в плетёных стенах, и за ними нужно было следить постоянно. Джек делал всё это. Поначалу Элена возражала — мягко, но настойчиво: “Ты ещё слаб, не нужно”. Карлос молчал, наблюдал. Джек делал. К концу июня Элена перестала возражать — стала только проверять его руки и стопы каждый вечер, и если что-то её беспокоило, давала отвар из трав и говорила лечь раньше. Он начал понимать их жизнь — её ритм, её логику, её маленькие ритуалы. Карлос вставал в четыре утра — всегда, без исключений, в любую погоду. Пил густой кофе, который Элена варила на очаге в маленькой медной кастрюльке. Выходил на берег, смотрел на воду и небо минут десять — молча, оценивая. Потом будил Джека.