— Это всё?

— Это всё на сегодня.

Джек встал тоже.

— Спасибо, что выслушали.

Эстебан уже шёл к шхуне и не ответил. Но не ответил — это было лучше, чем “нет”. Джек вернулся к хижине и лёг. Смотрел в тёмный потолок, слушал море и думал, что разговор прошёл не так плохо, как мог. Август тянулся медленно — жаркий, влажный, с грозами, которые приходили к вечеру и уходили за час, оставляя воздух чистым и тяжёлым одновременно. Джек работал с Карлосом каждое утро — рыбачил, чинил сети, помогал по хозяйству. Руки окрепли. Лицо потемнело от солнца. Он похудел — у него и так не было лишнего веса,— но появилась другая плотность в теле, та, которая бывает у людей физического труда: не накачанная, а рабочая, функциональная. Карлос иногда учил его испанскому — без системы, просто называл вещи и смотрел, как Джек запоминает. Джек запоминал хорошо: у художника хорошая память на детали, и слова он схватывал с той же лёгкостью, с какой схватывал очертания лиц и линии пейзажей. К концу августа он мог объясниться по-испански на простые темы: рыба, погода, еда, направление, деньги. Элена поправляла его произношение с видом учительницы, которая потеряла всякие надежды, но продолжает из принципа. “Сан-Мигель” вернулся в конце августа. На этот раз Эстебан подошёл сам. Джек рубил дрова за хижиной — монотонная, требующая ритма работа, в которой он нашёл что-то успокаивающее за последние недели. Эстебан встал в стороне, посмотрел несколько секунд. Потом сказал:

— Ты умеешь молчать?

Джек опустил топор.

— Умею.

— Умеешь делать то, что сказано, не задавая вопросов?

— Умею.

— Умеешь не паниковать, когда что-то идёт не по плану?

Джек подумал секунду.

— Не знаю. Никогда не проверял в вашем роде дел. Но по жизни — умею.

Эстебан смотрел на него долго — с той же закрытостью, что и раньше, но в ней появился какой-то новый оттенок. Не доверие — ещё рано. Но что-то похожее на интерес.

— Есть одно дело, — сказал он наконец. — Маленькое. Ничего сложного. Но если облажаешься — я тебя не знаю. Ты меня не знаешь. Карлос здесь ни при чём.

— Понял.

— Не торопись говорить “понял”. Сначала послушай, что нужно делать.

Они отошли от хижины подальше, к кромке пальмовых зарослей, где их не было слышно с берега. Эстебан говорил тихо и коротко. Дело было простым. На соседнем острове — в трёх часах хода на лодке — жил человек по имени дон Фелипе. У него был склад, на котором хранились ящики с бутылками рома— ром был хороший, гаванской выделки, без акцизных марок, что делало его вдвое дешевле для покупателя и вдвое дороже для продавца. Нужно было забрать с этого склада четыре ящика и привезти в условленное место на побережье Пуэрто-Рико, где их должны были встретить люди Эстебана. Идти туда — на маленькой рыбацкой лодке, одному, чтобы не привлекать внимания. Карлос даст лодку. Дон Фелипе уже предупреждён, он отдаст ящики без вопросов. Встреча на побережье Пуэрто-Рико — в условленной бухте, в час ночи.

— Ночью? — уточнил Джек.

— Всегда ночью, — сказал Эстебан. — У таможенников тоже есть дети. Им тоже надо спать.

— Понятно.

— Ты умеешь ходить под парусом ночью?

— Карлос учил. Справлюсь.

— Если не справишься — ищи бухту сам и объясняйся с моими людьми сам. Я ничем помочь не смогу.

— Я справлюсь.

Эстебан смотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Послезавтра. На рассвете — выходишь.

Джек рассказал Карлосу — не всё, но достаточно, чтобы он понял о чём идёт речь. Старик выслушал, помолчал.

— Лодку возьмёшь, — сказал он. — Я доверяю Эстебану, пока он ведёт себя честно. Ты меня понял?

— Понял.

— Если что-то пойдёт не так — возвращайся сюда. Не к Эстебану, не к его людям. Сюда.

— Я понял.

Элена ничего не сказала. Только дала ему с собой еды на два дня и проверила его руки и ноги в последний раз. Он вышел на рассвете — в четыре утра, когда звёзды ещё горели и горизонт только начинал светлеть на востоке. “Санта-Элена” шла хорошо — ветер был попутным, мягким, без сюрпризов. Джек сидел на корме и правил парусом, иногда посматривая на звёзды, ориентируясь по тем, что показал ему Карлос. Это было красиво — он не мог не признать этого. Открытое море ночью, когда вокруг только вода и небо и нет ничего лишнего, — это было то, о чём он в другой жизни, наверное, захотел бы нарисовать. Дон Фелипе оказался маленьким, пожилым человеком с добродушным лицом и полным отсутствием интереса к тому, кто именно забирает ящики. Он показал склад, помог погрузить ящики и пожал Джеку руку с видом человека, завершившего обычную рабочую сделку. Джек вышел в море снова — уже с грузом. Лодка осела, шла медленнее. Он пересчитал время и понял, что идёт с запасом. Ровно в полночь был у побережья Пуэрто-Рико. Бухту нашёл со второй попытки — первая оказалась не той, но он не запаниковал, а просто прошёл вдоль берега дальше, считая выступы скал так, как описал Эстебан. Люди в бухте были двое — молчаливые, тёмные силуэты. Они забрали ящики, сунули Джеку что-то в руку и исчезли, как будто их и не было. Он посмотрел на то, что дали. Это были деньги — несколько монет и бумажных купюр. На ощупь, в темноте, он не мог определить сколько. Сложил в карман и пошёл обратно к лодке. На рассвете он был у острова. Карлос стоял на берегу и ждал.

— Всё в порядке, — сказал Джек.

— Хорошо!— ответил Карлос.

Вечером пришёл “Сан-Мигель”. Эстебан спросил только:

— Ящики дошли?

— Дошли.

— Проблем не было?

— Бухту не сразу нашёл. Остальное — без проблем.

Эстебан кивнул. Это был его способ сказать “хорошо”.

Деньги за первый рейс были скромными — четыре доллара. Джек пересчитал их в темноте хижины и понял, что это мало. Но это было начало, и он знал разницу между “мало” и “ничего”. Следующий разговор с Эстебаном произошёл через две недели. На этот раз контрабандист подошёл первым — что само по себе было знаком.

— Тот рейс ты прошёл нормально, — сказал он без предисловий. — Я поговорил с моими людьми в бухте. Говорят, пришёл вовремя, груз не тронут, вопросов не задавал.

— Как и договаривались.

— Да. — Эстебан помолчал. — Есть ещё один рейс. Этот сложнее. И платят больше.

— Я слушаю.

На этот раз речь шла о настоящей работе на “Сан-Мигеле” — не отдельным рейсом, а в составе команды. Шхуна шла на Гаити, там забирала груз — что именно, Эстебан не уточнил, и Джек не спрашивал, — потом шла вдоль побережья с несколькими остановками и возвращалась через Пуэрто-Рико. Рейс занял бы дней десять-двенадцать. Джек шёл как матрос — грести, управлять парусом, помогать с разгрузкой-погрузкой. Платили начинающему матросу на таких рейсах обычно семь-восемь долларов за весь переход.

— Согласен, — сказал Джек.

— Ты не торговался, — заметил Эстебан.

— Потому что я знаю, что пока не стою больше. Когда буду стоить — поговорим.

Эстебан посмотрел на него с тем выражением, которое у закрытых людей иногда заменяет уважение.

— Послезавтра. На рассвете.

Первый настоящий рейс на “Сан-Мигеле” был тяжёлым. Не потому что, что-то пошло не так — всё прошло гладко, если не считать небольшого шторма на второй день, который потрепал шхуну, но не причинил серьёзного вреда. Тяжёлым он был физически: двенадцать дней в открытом море, работа по вахтам — четыре часа у руля или на парусе, четыре часа сна на грубой парусине в трюме, потом снова. Еда была простой до аскетизма: рис, фасоль, солёная рыба, иногда фрукты, которые Эстебан брал в портах. Воды — ровно столько, сколько нужно. Команда приняла его настороженно. Педро был доброжелателен — он вообще был доброжелателен ко всему живому, кроме, кажется, акул. Луис первые три дня смотрел на Джека так, будто прикидывал, не выбросить ли его за борт просто для профилактики. Остальные трое — Мануэль, Гонсало и совсем молодой Рафаэль — держались нейтрально. Джек не лез с разговорами. Делал что говорили, нёс вахты без жалоб, помогал, где мог, не жался, когда было тяжело. На третий день Луис молча подвинулся, давая ему место у котла с едой, — и это было знаком примирения, красноречивее любых слов. На шестой день, во время ночной вахты, Рафаэль — шестнадцатилетний, с таким же обгоревшим носом, как у Педро, но тощий, как спичка, — подсел к Джеку у руля и спросил: