— Ты правда упал с того большого корабля, который утонул? С “Титаника”?

— Правда, — сказал Джек.

— И как ты выжил?

— Честно — не знаю. Море вернуло.

Рафаэль задумался над этим с видом человека, который принимает сложное богословское утверждение.

— Моя мать говорит, — сказал он наконец, — что море никогда не берёт тех, кому ещё есть зачем жить. Только тех, кому уже нечего ждать.

— Может, твоя мать права, — сказал Джек.

Рафаэль кивнул с видом человека, не сомневающегося в правоте своей матери, и пошёл спать. А Джек смотрел на воду — тёмную, ночную, с белыми гребнями волн в лунном свете — и думал о том, что, может, действительно так. Может, ему было зачем. Рейс закончился без происшествий. Эстебан отсчитал ему восемь долларов — по семь за работу и доллар сверху, без объяснений. Джек взял, поблагодарил. Он понимал: это оценка. Не щедрость — оценка. Сентябрь— принёс новые рейсы. Их было два — один короткий, в три дня, другой длиннее, почти на две недели. Джек шёл теперь как полноправный член команды — не ученик и не пассажир, а человек, которому доверяют вахту и которому не нужно объяснять. Луис к середине сентября начал изредка говорить с ним — коротко, по делу, но этого было достаточно. Педро рассказывал ему истории — бесконечные, запутанные истории о разных портах, разных женщинах и разных неприятностях, из которых он всегда выбирался с помощью либо хитрости, либо удачи, либо того и другого. Эстебан оставался закрытым, но перестал смотреть на Джека, как на случайную помеху. Платили за рейс по-разному — зависело от сложности и от груза. Короткий рейс принёс шесть долларов. Длинный — двенадцать. Это было уже ощутимо. Джек вёл счёт деньгам в голове — записывать было не на чем, да и не нужно. Он умел считать. К концу сентября у него было двадцать семь долларов — если считать всё, включая первый маленький рейс. До нужной суммы оставалось немного. Газеты—это была его вторая постоянная просьба — после работы. Каждый раз, когда “Сан-Мигель” приходил или возвращался с материка, Джек просил у Эстебана или у Педро любые газеты. Старые, свежие, на любом языке, если там был английский раздел — неважно. Педро приносил охотно — газеты на “Сан-Мигеле” шли на растопку и на обёртку, и Педро не видел смысла жалеть их для гринго, который хочет читать. Джек читал всё подряд, что касалось “Титаника”. В августовских экземплярах — трёхмесячной давности, которые Эстебан привёз для Карлоса — писали о слушаниях в американском сенате и британском парламенте. Комиссии расследовали причины катастрофы, опрашивали выживших, спорили о количестве спасательных шлюпок и о том, почему судно “Калифорниан” в ту ночь находившееся ближе всех к тонущему "Титанику” не пришло к нему на помощь. Были длинные колонки с именами погибших — офицеры, пассажиры, члены команды. Короткие заметки о выживших. Ни слова о Розе Девитт Бьюкейтер — ни среди погибших, ни среди спасённых, ни в каком другом контексте. Это могло означать что угодно. Сентябрьские газеты — их Педро добыл в Сан-Хуане, свежие — писали о судах. Семьи погибших подавали иски к "Уайт Стар Лайн”. Компания оспаривала размеры компенсаций. Юристы спорили. Это было важно для многих, но не давало Джеку того, что ему было нужно. Он складывал газеты аккуратно, перечитывал. Искал имена, искал детали. Ничего. Однажды — в конце сентября, в поздний вечер у костра — Карлос спросил:

— Ты находишь, что ищешь?

— Нет, — сказал Джек.

— Это плохо?

— Это значит, что ничего не подтверждено. — Он помолчал. — Она не в списках погибших. Официально. Это кое-что значит.

— Или значит, что её не смогли опознать.

— Да. Или это. — Джек смотрел на огонь. — Но я выбираю думать о первом.

— Это правильно, — сказал Карлос. — Думать о втором — незачем. Второе само придёт, если придёт. А пока — думай о первом. В первые дни октября Джек понял, что деньги собраны. Он пересчитал их — медленно, дважды, чтобы не ошибиться. Тридцать четыре доллара. Из них двадцать пять — на дорогу до Нью-Йорка с запасом: три доллара до Сан-Хуана на попутном судне, пятнадцать — билет третьего класса на пассажирский пароход до Нью-Йорка, остальное — на первые дни в городе, пока не найдётся работа. Девять долларов — отдельно, отложены. Он пошёл к Карлосу. Старик сидел у очага — чинил сеть, как почти каждый вечер. Элена что-то варила. Пахло перцем и рыбой. В хижине было тепло — в октябре на острове по ночам становилось чуть прохладнее, хотя “прохладнее” здесь означало всего лишь “не жарко”.

Джек сел напротив. Достал из кармана девять долларов. Положил перед Карлосом.

— Это вам, — сказал он.

Карлос посмотрел на деньги. Потом на Джека. Потом снова на деньги.

— Зачем? — спросил он.

— За всё, что вы сделали. Вы меня вытащили, выходили, дали кров и еду. Я хочу вернуть хотя бы часть.

— Мы не брали платы, — сказал Карлос. Голос был ровным, без обиды. — И не просили.

— Я знаю. Поэтому я даю сам. — Джек посмотрел на него. — Возьмите, пожалуйста. Для меня это важно. Я не могу уйти, не отдав долга.

Долгая тишина. Элена перестала мешать в кастрюльке. Карлос смотрел на деньги — с тем выражением, которое бывает у людей, когда они борются между гордостью и здравым смыслом.

— Слишком много, — сказал он наконец.

— Нет, — сказал Джек. — Мало. Но это то, что у меня есть.

Ещё одна пауза. Потом Карлос взял деньги — медленно, аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и положил в карман. Не поблагодарил. Просто кивнул.

Элена что-то сказала по-испански. Джек разобрал только “bueno” — хорошо.

— Я ухожу, — сказал Джек. — Скоро. Несколько дней, пока не договорюсь с судном до Сан-Хуана.

— Знаю, — сказал Карлос. — Видел, что ты собираешь.

— Вы не сказали ничего.

— Это твоё дело. Когда человек готов идти — он идёт. Это не моё право — задерживать.

Джек помолчал. Потом достал из-за пазухи свёрнутые рисунки — несколько листов, которые Элена хранила для него в хижине всё это время. Развернул один — тот самый, первый, нарисованный углём на серой оберточной бумаге. Роза. Её лицо, сделанное по памяти, в первые недели, когда пальцы ещё дрожали.

— Это я хочу оставить вам, — сказал он. — Если не против.

Элена подошла, посмотрела на рисунок. Что-то сказала — мягко, вопросительно.

— Это Роза?— перевёл Карлос. — Та, которую ты ищешь?

— Да.

Элена взяла рисунок в руки — бережно, как берут ребёнка. Долго смотрела. Потом подняла взгляд на Джека и сказала что-то — три слова, которых он не знал.

— Она говорит, — перевёл Карлос, — что у тебя хорошее сердце. И что море не ошиблось, когда тебя отдало. Джек не нашёлся что ответить. Просто кивнул. Он уходил через четыре дня. За это время Педро — который как раз был на острове с “Сан-Мигелем” — помог договориться с капитаном небольшого торгового судна, которое шло в Сан-Хуан через три дня. Капитан брал пассажиров за два доллара пятьдесят центов — это было дешевле, чем Джек рассчитывал. В Сан-Хуане, как объяснил Педро с видом человека, знающего все порты Карибского моря, каждые две недели уходил пассажирский пароход до Нью-Йорка. Билет третьего класса — четырнадцать долларов. Это укладывалось в расчёт. За четыре дня Джек собрал свои вещи — их было немного. Одежда, которую дала Элена: две рубашки, брюки, куртка на случай нью-йоркской осени. Немного еды в дорогу. И рисунки. Их он завернул в кусок парусины, которую Карлос дал без вопросов. Там было семь листов — семь портретов Розы, разных: анфас, в профиль, со спины, смеющаяся, серьёзная, одна из тех — где он рисовал её по тому ощущению, которое оставалось в руках, когда он держал её руку в своей. Художник знает: иногда лучшие портреты рисуются не с натуры и не по памяти, а по тому чувству, которое оставил человек, — и эти, сделанные в темноте тропической ночи на чужом берегу чужого острова, были именно такими. В ночь перед отплытием он долго сидел на берегу. Море было спокойным — редкая октябрьская тишина, когда вода почти неподвижна и звёзды отражаются в ней так чётко, что небо и море сливаются в одно. Он сидел и думал — не о прошлом, а о будущем, которое было туманным и неопределённым, но существовало. Нью-Йорк. Большой, чужой, холодный к чужакам город. А он просто Джек Доусон из Висконсина, который год назад утонул, а потом оказалось, что не утонул. И где-то в этом городе живёт его Роза…Если конечно она жива…За это время много чего могло произойти, но хотелось верить в лучшее.