Роза смотрела на протянутую руку — в тёмно-коричневой кожаной перчатке, на серебряный набалдашник трости, поблёскивавший в холодном февральском солнце, — и чувствовала, как всё внутри неё собирается в точку, твёрдую и холодную, как галька на морском дне. Она была готова к этому самому моменту.

Слегка качнула головой в сторону.

— Нет, — сказала Роза. — Моё место здесь.

Голос прозвучал ровно. Без дрожи, без извинений — так, как говорят люди, которые приняли решение задолго до того, как пришлось произнести его вслух. Кэл остался стоять с протянутой рукой ещё секунду — ровно столько, сколько понадобилось ему, чтобы понять, что она не переменит своего намерения, и убрать руку с тем небрежным, почти скучающим движением, каким убирают вещь, оказавшуюся ненужной. На лице его произошла перемена — почти незаметная, почти не читаемая для случайного наблюдателя. Уголки его рта чуть опустились. Взгляд сделался острее. Руфь стояла, прижав ладонь в тёмно-синей перчатке ко рту, и смотрела на дочь с выражением, в котором мешались ужас, растерянность и что-то похожее на отчаяние — то особое материнское отчаяние, которое испытывает женщина, когда видит, что её ребёнок делает выбор, который кажется ей катастрофой, и не может ни объяснить, ни остановить. Она думала о доме на Пятьдесят восьмой улице. О кредиторах, которые уже несколько месяцев исчезли с горизонта только потому, что Кэл всё ещё был готов поддерживать видимость её достоинства. О том, что значит быть пожилой вдовой без средств, без опоры, без дочери — в городе, который не прощает бедности.

— Роза, — сказала она тихо, едва слышно, почти просящим голосом, — подумай…

Роза не ответила матери. Она смотрела на Кэла. А тот в свою очередь, сделал то, чего она не ожидала — вздохнул почти с облегчением, как будто снял с плеч тяжёлый груз. Не спеша снял перчатку с правой руки, убрал её в карман пальто, достал из внутреннего кармана плоский серебряный портсигар, неторопливо открыл его, вытащил папиросу и постучал ею о крышку — прежде чем произнести то, что произнёс.

— В принципе, — сказал он, — мне безразлично, Роза твоё присутствие или отсутствие рядом со мной — этот вопрос, признаться, потерял для меня остроту. — Он поднёс папиросу к губам, не закурив её, просто держа. — Но есть вещь, которая меня интересует значительно больше, чем твоя персона. Та вещь, которую я положил в карман пальто, что набросил тебе на плечи, когда ты садилась в шлюпку. Помнишь? Уверен ты очень скоро обнаружила в кармане то, что должно было стать символом нашего с тобой союза, если б…если б ты выполнила свою часть данного мне обещания на нашей помолвке. Но ввиду того, что всё теперь уже иначе, я хочу чтобы содержимое кармана пальто вернулось ко мне после твоего чудесного спасения.

Повисла пауза. Голуби продолжали клевать что-то у соседней скамейки. Где-то справа смеялся ребёнок.

— Ожерелье, Роза. Где оно?— Кэл произнёс это всё тем же скучающим голосом, словно говорил о погоде.

Вот оно. Вот оно настоящее, то, зачем он пришёл. Она почти ждала этого — почти, потому что одно дело знать умом, и совсем другое — услышать вслух, так спокойно, так деловито, с папиросой в руке и видом человека, обсуждающего биржевую котировку. Роза несколько секунд смотрела на него молча, и в эти несколько секунд внутри неё что-то необратимо укладывалось на место — как укладывается последний камень в стену, которую строишь долго и трудно и которая с этим последним камнем наконец становится стеной. Она подошла к нему ближе. На шаг, не больше — так, чтобы смотреть ему в лицо, не задирая голову, и чтобы то, что она скажет, можно было сказать тихо, чтобы не услышали люди гуляющие рядом.

— Я думала, — произнесла она, — что ты обо мне вспоминал хотя бы из жалости…Что я действительно нужна была тебе и ты хоть немного любишь меня…— Но нет, — продолжила она. — Тебе нужно в первую очередь твоё ожерелье, а я по всей видимости, стояла на втором месте. Или даже на третьем.

— Роза, — сказал он с лёгкой усмешкой, не снизошедшей, однако, до полной улыбки, — не надо делать из этого трагедию. Дела в бизнесе, откровенно говоря, идут из рук вон плохо. — Он наконец закурил папиросу, выдохнул дым в сторону, подальше от неё — этот жест вежливости был в нём автоматическим, въевшимся в привычку за годы светских обедов. — Мне нужны инвестиции. Срочные, весомые, с немедленной отдачей. Сто двенадцать карат первоклассного голубого бриллианта — лучший актив для подобных целей, какой я могу себе представить. Ничего личного, как говорится. Только бизнес.

— Только бизнес, — эхом повторила Роза, — а если я отвечу тебе, что ожерелья у меня нет. Оно лежит на дне Атлантики — вместе с обломками “Титаника” и людьми, которые не смогли спастись. Если оно тебе так нужно — можешь сплавать за ним.

Наступило молчание. Кэл смотрел на неё, не двигаясь, и только папироса дымилась в его руке.

— Я едва не погибла в той воде, — продолжила Роза, и голос её был теперь другим — в нём было что-то, что прорывалось сквозь годы самодисциплины, как прорывается вода сквозь трещину в плотине, — я боролась за жизнь в ледяном море, и если бы не Джек, я бы не стояла здесь сейчас. А ты — ты трусливо сидел в лодке вместе с женщинами и детьми. Со своим раздутым эго и самовлюблённостью.

Что-то снова изменилось в лице Кэла. Это было почти неуловимо, как если бы тучка набежала создав тень. Он медленно выпустил дым и так же медленно опустил папиросу.

— Ты лжёшь, — сказал он. Голос остался ровным. Именно это ровность и была в нём самым страшным. — И ты делаешь это неумело, Роза. Ты всегда была неважной лгуньей — слишком много гордости, чтобы лгать убедительно.

— Мой детектив — тот самый, который потратил два с половиной года на твои поиски, — разговаривал с иммиграционным офицером “Карпатии”. Тем самым, что проверял данные пассажиров. Он хорошо запомнил рыжеволосую, красивую, молодую девушку какая выделялась на фоне пассажиров третьего класса. В том числе он обратил внимание, что на ней было одето мужское пальто. Длинное, дорогого сукна, явно с чужого плеча. Карманы у этого пальто глубокие, приталенные… — Он сделал паузу, и в этой паузе было, что-то почти учительское, как будто он объяснял азбучную истину. — Вещь, которая лежит в глубоком кармане, не вываливается. Её нужно выронить намеренно. Или вытащить намеренно и спрятать.

Джек за её плечом не двигался. Она слышала его дыхание — ровное, намеренно ровное, — и знала, что он слушает каждое слово. Руфь стояла чуть поодаль и больше не пыталась говорить — она просто смотрела, с тем выражением человека, который наблюдает, как два берега расходятся в разные стороны, и уже не знает, на каком берегу ему стоять.

— Ты не глупая женщина, — сказал Кэл, и в его голосе не было злости — была только констатация факта, сухая и точная. — Именно поэтому ты не продала его. Ты понимала: появись на рынке камень такой ценности с такой историей — вопросы к тебе возникли бы немедленно. Ты всё это время держала его при себе — и это разумно. Я это ценю. По-своему.

Он докурил папиросу до середины, бросил себе под ноги и затоптал её, — движение аккуратное, привычное, без раздражения.

— Мне, в сущности, безразлично, как ты живёшь, Роза. Если тебе нравится эта конура в Виллидж и эти рисунки какие ты продаёшь — что ж, это твой выбор, и я его не оспариваю. Это теперь не моя забота. Но ожерелье является моей собственностью. По всем бумагам, по всем свидетелям, по всем юридическим основаниям. Подарка с моей стороны тебе не было. Скажем так, это была временно переданная мною тебе на хранение вещь в условиях катастрофы, когда я не мог удержать её при себе иначе. И теперь я хочу это вернуть.

— Передана на хранение, — повторила Роза. Слова прозвучали у неё во рту как что-то горькое.— Вот значит, как ты думаешь обо всём этом.

— Не важно, что я думаю, — отрезал Кэл. — Я даю тебе сутки, чтобы вернуть мою вещь.

Руфь при этих словах сделала шаг вперёд — почти непроизвольно, как делают шаг люди, которые не могут больше стоять в стороне, когда всё вокруг летит в пропасть.