— Кэлвин, — сказала она, и голос у неё был хрипловатый от сдерживаемых слёз, — Кэлвин, прошу тебя. Дай нам поговорить с Розой наедине. Дай мне поговорить с ней. Она послушает…
— Руфь, — сказал Кэл без малейшего раздражения — терпеливо, даже почти мягко, — не вмешивайтесь в то, что вас не касается.
Руфь замолчала. Она посмотрела на дочь с тем особым материнским взглядом, который говорит больше, чем любые слова — взглядом, в котором было и “пожалуйста”, и “ради меня”, и что-то, что не поддавалось формулировкам, потому что было слишком старым и слишком больным, чтобы укладываться в слова.
Роза на секунду встретила этот взгляд. И отвела глаза.
— Итак, — сказал Кэл, снова надевая перчатку — движением методичным, неспешным, как человек, заканчивающий деловую встречу. — Если ожерелье не будет возвращено мне добровольно — я обращусь в полицию. Это будет заявление о краже. Иммиграционный офицер подтвердит мои показания. Детектив предоставит всё, что необходимо. — Он бросил взгляд на Джека — быстрый, острый, как укол. — А Доусон пойдёт соучастником. В конце концов, он уже однажды пытался завладеть чужим имуществом на борту “Титаника”. Тогда ему повезло выкрутиться. В этот раз — я позабочусь, чтобы удача ему изменила.
Джек не пошевелился. Его лицо оставалось ровным — тем особым, внешним спокойствием человека, который понимает: любое движение сейчас будет использовано против него. Но Роза, стоявшая к нему спиной, слышала его дыхание и знала, что это спокойствие стоит ему усилий.
— Завтра, — сказал Кэл, — в час дня. Здесь же, на этом месте. Ты приносишь мне ожерелье, и мы расстаёмся без взаимных претензий. Ты продолжаешь свою жизнь, я — свою. Твоя мать получает возможность и дальше существовать с той степенью комфорта, которую я считаю обоснованной. — Он выдержал паузу. — Если ожерелья не будет, вы оба будете обвинены в краже.—Наклонив на прощание голову в лёгком, почти светском поклоне, словно они расставались после чайного приёма. —Руфь, — сказал он, — мы уходим.
Руфь стояла ещё секунду, не двигаясь. Она смотрела на дочь — и в этом взгляде была мольба, которую она не решалась произнести вслух при Кэле, но которая читалась в каждой черте её лица так ясно, что словам не оставалось места. “Пожалуйста. Ради меня. Я старая и у меня нет больше ничего, кроме тебя и того, что он даёт нам. Пожалуйста, Роза.” Потом она повернулась и пошла за Кэлом. Роза смотрела им вслед. Она стояла не двигаясь — прямо, без опоры, — пока они не свернули за угол у подножия арки и не исчезли из виду. И только тогда что-то внутри неё — то самое, жёсткое и собранное, что держало её прямо последние пятнадцать минут, — слегка обмякло, как будто натянутая струна чуть отпустила натяжение. Джек был рядом. Он не сказал ничего. Просто взял её руки в свои и его взгляд сказал больше любых слов. Она смотрела в его лицо и видела в нём то, что ожидала увидеть: напряжение под поверхностью, за которым скрывалась ярость, хорошо выдержанная и пока никуда не выпущенная.
— Всё в порядке, — сказала она. Это была ложь с моей стороны, которую говорят люди, не чтобы обмануть, а чтобы дать себе ещё минуту до того, как правда войдёт в полный рост.
Они сели обратно на скамейку — не так, как сидели полчаса назад, когда он рисовал что-то в блокноте и она смеялась, прося показать, — а иначе, плотно, плечом к плечу, как садятся люди, которым нужно собраться с силами, прежде чем говорить о том, о чём нужно говорить. Блокнот всё ещё лежал на снегу у скамейки. Джек нагнулся, поднял его, отряхнул от снега, убрал в карман. На последнем листе, который он не успел дорисовать, был её профиль — она смотрела куда-то в сторону, и на наброске был запечатлён именно тот момент, когда она смеялась, и в линиях лица было что-то такое живое и такое настоящее, что он не мог смотреть на это сейчас.
— Роза, — сказал он наконец. — Что ты думаешь делать?
Она ждала этого вопроса. Знала, что Джек спросит. Не потому, что не доверял ей, а потому, что между ними давно не осталось вещей, которые можно было замалчивать, — слишком многое было сказано в той маленькой кофейне на Кристофер-стрит месяц назад, слишком много всего было названо своими именами в их разговорах, тихих и долгих, — и умолчание теперь ощущалось бы как нечестность.
Она выдохнула.
— Если честно, то не знаю.
— А вот интересно, почему ты и вправду не продала его? Ты ведь могла потом жить, как королева и не проходить через все те испытания и трудности, какие тебе пришлось пережить.
—Да, могла бы…Но не продала…И причина не только в том, что ко мне могли бы возникнуть вопросы откуда у бедной девушки такое сокровище? Кэл, сказал правду, такая драгоценность не покупается в ювелирной лавке. Это фамильная вещь и продажу её оформляют по всем юридическим законам. Поэтому даже в случае кражи, не получится его просто сдать в ломбард. Там потребуют письменные доказательства, что камень принадлежит этому человеку по праву. Конечно, есть подпольные ювелиры какие могли бы купить его за половину стоимости не спрашивая откуда он у меня. Но я не хотела продавать его. Хотя соблазн был, особенно когда едва сводила концы с концами. Но я не могла этого сделать… И кроме того…
— …И кроме того? — тихо спросил он.
— Не знаю. Я не хотела его продавать. Не потому, что он мне нужен — он мне не нужен, он мне никогда не был нужен. Просто... — она снова остановилась, ища слова и не находя точных. — Просто он был единственным напоминанием о том, что всё это было настоящим. Что “Титаник” был настоящим. Что та ночь с тобой на двери в океане была настоящей. Что ты — был настоящим, пока я думала, что тебя нет. Глупо.
— Не глупо, — сказал он.
Она посмотрела на него.
— Что мне делать, Джек?
Он не ответил сразу. Он смотрел перед собой — на арку, на голубей, на серое небо над площадью, — и она видела, что он думает. Не так, как думают люди, когда ищут слова для ответа, — а так, как думают люди, когда пытаются найти выход из места, откуда выхода не видно.
— Он не блефует насчёт полиции, — сказал Джек наконец. — Я знаю таких людей. Ему нужен камень, и если он не получит его мирно — уверен сделает именно то, что сказал.
— Я знаю, — сказала Роза.
— И насчёт меня — тоже не блефует. — В его голосе не было страха — только та ровная, трезвая оценка, которой Роза научилась доверять больше любых клятв. — У него есть деньги, связи и детектив, который, судя по всему, хорошо делает свою работу. Если он захочет сделать из меня соучастника кражи — он найдёт, как это обставить.
— Это всё из-за меня, — сказала Роза. Она произнесла это не как жалобу и не как самобичевание — просто как факт, который нужно было назвать вслух, чтобы он перестал давить изнутри.
— Нет, ты здесь не причём.
Она чуть сжала его руку. Он ответил.
— Что если его просто отдать? — произнесла она.
Слова вышли сами — тихо, почти нехотя, — и она сразу же почувствовала, как что-то в ней против этого протестует. Не гордость. Что-то другое — то, что не хочет отдавать Кэлу Хокли ничего, что он потребовал таким тоном.— Просто отдать ему. Завтра, в час, на этом месте, как он сказал. Положить конец этому. И больше никогда его не видеть.
Джек молчал.
— Он отстанет, — продолжала она. — Ему не нужна я. Ему нужен камень. Он сам это сказал.
— Роза, — сказал Джек. — Это должно быть твоё решение. Не моё. Я не буду говорить тебе, что делать с вещью, которая — как бы там ни было — у тебя.
— Но что ты думаешь?
Он медленно повернулся к ней. На его лице было что-то, о чём трудно было сказать одним словом, — не печаль и не злость, а что-то на пересечении этих чувств с чем-то третьим, для чего у неё не находилось названия.
— Я думаю, что если ты его отдашь — на этом может всё не закончится. Люди вроде Хокли никогда не останавливаются на одном требовании. Ты дашь ему камень — через полгода появится что-то другое. Какой-нибудь документ, который нужно подписать, какое-нибудь показание, которое нужно дать. Или просто — ты видела его лицо, когда он обнаружил, что я жив. Ему неприятна сама мысль, что я существую, потому что в той или иной степени именно из-за меня у тебя расстроилась помолвка с ним и из-за меня ты едва не погибла, тогда выпрыгнув из шлюпки.
