— Выглядишь лучше, Доусон. Давай, навёрстывай.

В апреле, ровно через год после того, как “Титаник” ушёл на дно, Роза позволила себе маленькую слабость. Она купила три ветки сирени на рынке — за пять центов, поставила их в жестяную банку на подоконнике. Запах был такой сильный и живой, что у неё закружилась голова. Она смотрела на цветы и вспоминала апрельскую ночь — чёрную воду, звёзды, лицо Джека, белое как мрамор.

— Ты не поверишь, Джек, — прошептала она. — Я жива. Целый год. Ты бы гордился мной, правда?

Она представила его улыбку — ту, самую, с прищуром, какую он дарил ей, когда они стояли на носу корабля. И улыбнулась в ответ, впервые за много месяцев — не через силу, не сквозь слёзы, а по-настоящему. К маю у Розы появилась новая забота. Хозяин лавки на Малберри стрит, куда она носила свои рисунки, сказал, что один постоянный покупатель хочет познакомиться с художницей. Это был мистер Абрамович — пожилой еврей, который держал небольшую галерею в районе Бауэри. Его дочь увидела рисунки Розы в лавке и пришла в восторг.

— Странный он, — сказал Абрамович, рассматривая портрет Джека в тот самый первый раз. — Не по правилам рисованный. Но живой… в них есть что-то… настоящее. Роза пришла на встречу в своей единственной приличной блузке, заштопанной на локтях, но чистой и выглаженной. Она волновалась так, как не волновалась даже перед светскими приёмами в прежней жизни. Абрамович оказался сутулым человеком с седой бородой и очень внимательными глазами. Он долго молчал, глядя на её работы, разложенные на столе.

— Вы рисуете любовь, — сказал он наконец. — И смерть. Иногда — одновременно.

Роза не знала, что ответить. Она просто смотрела на портрет Джека и молчала.

— Я возьму три ваши работы, — продолжал Абрамович. — Выставлю в галерее. Если продадутся — получите половину. Если нет — всё равно получите пять долларов за каждую. Согласны?

Это было больше, чем она заработала бы в мастерской за три недели. Она кивнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Только, — добавил Абрамович, глядя на неё поверх очков, — подписывайте их своим именем. Не прячьтесь. Художник должен иметь лицо.

Роза взяла кисть и на обороте первого рисунка написала: “Роза Доусон. 1913”. Этим летом она впервые за долгое время почувствовала не просто надежду, а что-то похожее на уверенность. Рисунки действительно начали продаваться. Сначала один — тот самый вид из окна, где сквозь грязное стекло виден клочок неба. Потом портрет соседской девочки с косичками. Потом ещё один — ночной двор, освещённый единственным фонарём. Мария смеялась и обнимала её:

— Я всегда знала, что ты особенная! Все эти леди с богатыми мужьями не умеют ничего, только чай ложечкой мешать. А ты умеешь видеть.

В августе Роза рискнула — она уволилась из мастерской. Мистер Гольдштейн только пожал плечами и сказал:

— Дело твоё, Доусон. Но дверь открыта, если что.

Она не собиралась возвращаться. Теперь она работала дома — рисовала по утрам, когда свет падал с нужной стороны, а по вечерам ходила к Абрамовичу, помогала в галерее за небольшую плату. Это была другая жизнь — не сытная, не богатая, но своя. По ночам она всё так же смотрела на портрет Джека. Но теперь в её шёпоте было меньше боли и больше света.

— Знаешь что, Джек? Я начинаю думать, что однажды смогу не просто выживать. А жить. По-настоящему. Ты бы хотел этого, правда?

Портрет молчал. Но Розе казалось, что его губы чуть заметно улыбаются в ответ.

Атлантический океан, примерно в 600 км к юго-востоку от канадского острова Ньюфаундленд. 03 часа 18минут ночи. Джек Доусон давно перестал ощущать собственное тело, какое находилось под водой, оно напоминало замёрзший камень, тяжёлый и чужой. Холод не просто сковал мышцы — он проник глубже, вытесняя боль, страх и даже мысли. Осталось лишь странное оцепенение, будто океан медленно стирал его из мира живых. Тёмная вода покачивала Джека на едва заметных волнах, он полулежал держась за деревянную дверь, на которой лежала дрожа всем телом Роза. Их руки были крепко сцеплены, казалось они пытались поделиться друг с другом остатками своего тепла, какое уходило с пугающей быстротой, а ледяные иглы всё сильнее вонзались в тело, всё больше затрудняя дыхание. Над головой раскинулось звёздное небо — бездонное, равнодушное и удивительно красивое. Те же самые звёзды светили людям на спасательных шлюпках, тем, кто ещё боролся за жизнь, и тем, кто уже никогда не увидит рассвет. Он попытался вдохнуть глубже, но лёгкие отозвались жжением. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.

— Не спи... Только не спи, Джек…— приговаривала тихо Роза, с трудом разлепляя посиневшие губы. Джек хотел улыбнуться. Хотел сказать, что всё хорошо. Что он держится. Что обязательно выберется отсюда. Но губы не слушались, только сумел с трудом выдавить, что-то похожее на шутку:

— Р-роза, к-ккогда мы с тобой ввыбб-ееремся, с-снимем номер в отеле, я-яя б-буду целые с-сутки лежать в го-р-ччей ванне, отогре-вваться.

Она слабо улыбнулась, хотела, что-то ответить ему, но сил не было, поэтому просто чуть сильнее сжала его руку. Перед глазами у него начали возникать странные образы. Вот он снова бежит по солнечной улице в Висконсине, ещё мальчишкой. Вот сидит у костра вместе с друзьями, смеётся над какой-то глупой шуткой. Вот рисует на клочке бумаги лицо девушки, которую встретил всего несколько дней назад, а кажется — знал всю жизнь… Доносящиеся отовсюду крики замерзающих в ледяной воде людей становились всё тише, словно кто-то медленно приглушал звук. Джеку начало мерещиться, что это целая армада спасательных шлюпок идёт к ним на помощь и по мере того, как смолкали голоса людей, ему казалось, что их вытаскивают из воды и спасают. Нужно было потерпеть совсем немного, он уже видел, как они направляются к ним, как приветливо машут им матросы. Надо сказать об этом Розе, что они спасены и увидят вдвоём Америку, как и собирались. Свет от фонарей с шлюпок сильно слепил глаза, он решил, что надо прикрыть их пока они не подойдут ближе. Ему даже было уже не холодно, тепло начало подыматься снизу вверх, появилась сонная дрёма. Сейчас, он чуть согреется и как только спасательная шлюпка подойдёт ближе поможет Розе забраться в неё первой. Его мысли начали путаться, холод начал отступать, его голова склонилась набок, оперевшись о край обледеневшей двери, гипотермический шок делал своё чёрное дело и жизнь медленно покидала тело Джека. В этот самый момент осознание происходящего возвращалось к Розе медленно, будто сквозь толщу ледяной воды. Она не понимала, сколько времени прошло — минуты или часы. Тело больше не чувствовало холода, только странную, пугающую лёгкость, словно она уже начала превращаться в призрака. Глаза открылись с трудом. Веки слипались, ресницы смёрзлись в острые ледяные иглы. Роза повернула голову — деревянная дверь всё так же покачивалась на чёрной воде. Над ней было небо. Всё то же бескрайнее, звёздное, равнодушное небо. И вдруг что-то изменилось. Слева, метрах в тридцати, мелькнул слабый жёлтый свет. Роза подумала, что это галлюцинация — ещё одна, из тех, что мучили её последний час. Она видела людей, которые звали её, видела корабли, которых не было, слышала голоса умерших. Но свет не исчезал. Он становился ярче. Это был луч фонаря. Медленный, плавный, он скользнул по поверхности воды, выхватив из темноты тело женщины в спасательном жилете, потом — перевёрнутую шлюпку, потом — что-то большое, деревянное, обломок корабля. Лодка. Настоящая лодка с людьми. Они вернулись. Кто-то вернулся за живыми. Роза рванулась, попыталась привстать, но тело не слушалось.

— Джек, — прошептала она, и голос прозвучал чужим, хриплым, почти мёртвым. — Джек, за нами пришли. Слышишь? Лодка. Мы спасены.

Она сжала его пальцы — сильнее, чем раньше. Потрясла его руку.

— Джек!

Никакого ответа. Тогда она потянула его на себя, пытаясь повернуть лицом к себе. Его тело послушно наклонилось, безвольно, тяжело, как мешок с камнями. Голова запрокинулась, и Роза увидела его лицо при свете далёкого фонаря и замерла. Его кожа была синевато-белой, как у фарфоровой статуэтки. Губы — серые, сомкнутые намертво. Ресницы и брови покрыты тонким слоем инея, который не таял даже от влажного дыхания. Глаза были закрыты словно Джек спал.