— Нет... — выдохнула Роза. — Нет, нет, нет...

Она принялась трясти его руку. Дёргала, будто надеялась разбудить его силой, будто он просто спал и мог проснуться, если бы она была достаточно настойчивой.

— Джек! Проснись! Прошу тебя! Лодка здесь! Они вернулись! Джек!!!

Её голос сорвался на крик, но он вышел слабым, сорванным, больше похожим на стон. Слёзы замерзали на щеках, не успевая скатиться. Она притянула его руку к своей груди и принялась растирать её, пытаясь вернуть тепло в эти ледяные пальцы.

— Только не сейчас... Не сейчас, когда они уже здесь... Ты не можешь! Ты обещал! Ты сказал, что не оставишь меня! — рыдала она, вдавливая его ладонь в своё лицо.

Но рука Джека была мёртвой. Холодной. Тяжёлой. Свет фонарей приближался. Роза слышала голоса — матросы кричали вопрошая, есть ли кто живой? Лодка была уже совсем рядом.

— Помогите! — попыталась крикнуть Роза, но из горла вырвался только сдавленный хрип.

— ПОМОГИТЕ!

Никто не услышал. Лодка шла в другой стороне, обходя тела, освещая лица, двигаясь дальше. Ещё минута — и они пройдут мимо. Не заметят. Исчезнут в темноте, оставив её одну среди мёртвых. Роза посмотрела на Джека. Потом перевела взгляд на свою руку — ту, что сжимала его ладонь, он держался за неё только потому, что она не отпускала его. Потому что даже мёртвый, он продолжал охранять её, не позволяя течению унести своё тело от спасительной двери.

— Прости меня, — прошептала она, глядя в его застывшее лицо.

Медленно, с невыносимой болью, она поднесла его руку к своим губам. Поцеловала ледяные пальцы — каждый, один за другим. Кожу, которая уже никогда не согреется. Руку, которая рисовала её портрет. Руку, которая держала её над пропастью, когда она хотела спрыгнуть с корабля.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Я всегда буду любить тебя.

Секунда... Другая… Роза с трудом разжала пальцы. Рука Джека скользнула из её ладони, повисла в воде и медленно словно океан не хотел отпускать его — тело начало погружаться, невесомо отделившись от деревянной двери. Потом повернулось в воде — голова, плечи, руки — всё это двигалось с какой-то нечеловеческой грацией, будто он всё ещё был жив и просто плыл прочь. Чёрная, бездонная вода приняла его. Жадно, но нежно, будто океан знал, кого забирает. Роза смотрела, как его силуэт тает в темноте. Сначала она видела лицо — бледное пятно, которое быстро уменьшалось. Потом только вытянутую руку, всё ещё направленную к ней, к поверхности. Потом — ничего. Он исчез. Но в тот самый миг, когда последний блик от ледяной корки на его волосах растворился в черноте, где-то глубоко-глубоко ей показалось она увидела короткую голубую вспышку, какая тут же погасла, видение которой она списала на разыгравшееся воображение. Джек уже ничего не чувствовал. Холод давно убил боль. Мысли угасли одна за другой, как свечи на ветру. Последнее, что оставалось — смутное ощущение движения. Не его собственного. Какое-то гигантское течение тянуло его вниз, быстро, неумолимо, будто океан решил оставить его себе навсегда. Глубоко внизу, там, где не должно было быть ничего, кроме вечного мрака и давления, способного сплющить сталь, тело Джека Доусона медленно тонуло. Если бы он ещё мог чувствовать страх, он бы закричал. Но страх остался где-то там наверху, вместе с Розой и обещаниями. И вдруг — в самой глубине, на самом дне — словно открылась гигантская дверь. Из неё вырвалась ослепительная голубая вспышка, пульсирующая, как сердце исполинского существа. Вспышка вспыхнула и мгновенно погасла, но за ней последовал мощный выброс — гигантский воздушный пузырь, словно кто-то в самой бездне выдохнул. Пузырь стремительно поднялся и окутал тело Джека, как кокон из живого света и воздуха. В тот же миг, будто невидимый гигантский нож разрезал саму толщу океана прямо посередине, в этот разрез хлынул мощный поток. Тело Джека, обломки деревянной обшивки, сорванные двери кают, куски мебели, чемоданы — всё, что ещё не успело лечь на дно, — летело в эту светящуюся трещину. Вода там не крутилась. Она стекала, будто в огромную невидимую рану в ткани мира. Края трещины дрожали, искрились, изгибались, будто сама реальность надрывалась от боли. Джек, уже почти мёртвый, летел сквозь эту рану, окружённый обломками “Титаника” и сияющим коконом. Сквозь мутную, кипящую пузырями воду он смутно вдруг увидел свет. Не тот бледный, жёлтый свет фонарей, который остался далеко наверху. Это был другой, сине-голубой, пульсирующий, словно сердце какого-то исполинского существа, спящего на дне тысячелетия. Свет приближался. Нет — это он сам приближался к свету. Его несло прямо в эпицентр этого сияния, туда, где вода кипела и искрилась, где сама реальность трескалась по швам. Если бы Джек ещё мог чувствовать страх — он бы закричал. Но он только сквозь полузакрытые глаза мутно видел, как края трещины дрожат и искрятся, как воздушные пузыри не поднимаются вверх, а уходят куда-то в сторону, в никуда, словно сама ткань мира не выдерживает этого чудовищного напряжения… Потом была ещё одна вспышка. Ослепительная, всепоглощающая, сине-голубая. А потом — воздух. Тёплый, влажный, пахнущий солью и цветами. Тело Джека выбросило из воды, как пробку из бутылки шампанского. Он взлетел вверх на добрый метр — подставив лицо яркому солнцу, белому небу и лёгким облакам, потом с громким шлепком рухнул обратно. Но теперь вода была другой. Тёплой, прозрачной, голубой, как небо. Дно — песчаное, белое, с зелёными водорослями — было совсем близко. Он ударился о него плечом, перевернулся и замер, лёжа лицом вниз, в нескольких дюймах от берега. Волны лениво накатывали на его тело, то открывая спину солнцу, то снова укрывая её пеной. В двухстах ярдах от берега в маленькой деревянной лодке двое рыбаков замерли заметив, как из ниоткуда появилось тело и вместе с ним куча корабельного мусора.

— Что это было? — спросил первый, молодой парень с обгоревшими на солнце плечами.

— Не знаю, — ответил второй, старик с морщинистым лицом и седой бородой. — Но что-то упало с неба. Прямо в воду. Они переглянулись. Потом старик кивнул в сторону берега, где на песке темнело неподвижное тело.

— Греби.

Лодка мягко ткнулась в песок. Мужчины выпрыгнули, подбежали к телу и перевернули его лицом вверх. Перед ними был молодой парень — лет двадцати, не больше. Одежда на нём была странная: промокший сюртук, мокрая рубашка, брюки, которые явно шились не для тропической жары. Кожа — неестественно белая, почти прозрачная, с синюшным оттенком. Губы серые. Глаза закрыты.

— Мёртв, — выдохнул молодой, отшатнувшись.

Старик не ответил. Он присел на корточки, приложил ухо к груди незнакомца и замер.

— Жив, — сказал он тихо. — Едва-едва, но жив.

— Но он же холодный, как рыба из ледника! — возразил парень. — Откуда тут такой холод? Мы в Карибском море!

— Не знаю, откуда. — Старик уже стягивал с Джека одежду. — Помогай, переворачиваем его головой вниз. Нужно выгнать воду из лёгких.

Вдвоём они перевернули тяжёлое безвольное тело, уложив его грудью на колено старика. Парень принялся растирать спину Джека — жёстко, сильно, от поясницы к шее, от шеи к пояснице. Старик давил на рёбра, выталкивая воду.

— Давай, парень, — бормотал он. — Давай, не смей умирать. Ты не первый, кого море выплёвывает на этот берег. Дыши. Они менялись, растирали, трясли, давили. Парень уже начал сомневаться — может, старик ошибся, и парень всё-таки мёртв? Может, не стоило тратить силы? А потом Джек закашлялся. Это был страшный, рвущийся звук. Из его открытого рта хлынула вода — мутная, солёная, смешанная с желчью и остатками ледяной ночи. Его выгнуло дугой, судорога прошла по всему телу, и он начал дышать. Жадно, судорожно, со свистом. Рыбаки перевернули его на спину. Старик слегка похлопал Джека по щекам — красным, обмороженным, начинающим опухать на тропическом солнце.

— С возвращением в дерьмовую жизнь, парень, — сказал он без улыбки.

Джек сделал ещё один вдох. Лёгкие горели огнём, каждое ребро отзывалось болью, но он дышал. Он был жив.