Нью-Йорк, ноябрь 1914 года.

Пароход “Эспань” входил в гавань Нью-Йорка ранним утром, когда небо над горизонтом только начинало светлеть — сначала тёмно-синее, потом серое, потом с той первой, едва заметной розоватостью, которая обещает рассвет, но ещё не торопится его выполнять. Джек стоял у борта с того момента, как вышел из трюма в четыре утра — не потому что не мог спать, хотя и это тоже, а потому что хотел видеть. Хотел увидеть город именно так — первым взглядом, без подготовки, без промежуточных картин. Он плыл на этом пароходе двенадцать дней из Сан-Хуана, провёл их в третьем классе среди эмигрантов — польских, итальянских, еврейских семей с узлами и чемоданами, с детьми и стариками, с теми лицами, которые умеют быть одновременно испуганными и полными надежды. Статуя Свободы появилась первой. Он видел её раньше — на открытках, на газетных иллюстрациях. Но открытка — это не то же самое, что стоять у холодного борта и видеть, как из утреннего тумана медленно вырастает этот зелёный силуэт — огромный, спокойный, с поднятым факелом, который в серых предрассветных сумерках выглядел не триумфальным, а просто — надёжным. Как маяк, который горит не потому что красиво, а потому что нужно. С какой-то грустью вспомнил добродушного друга итальянца Фабрицио с каким в апреле, 1912 года выиграли в покер, те билеты на “Титаник", как оба мечтали увидеть статую Свободы, стоя на корме корабля… Рядом с Джеком у борта стояли другие — семьи. Кто-то крестился. Кто-то плакал — тихо, без слов. Пожилой поляк рядом с ним снял шапку и держал в руках, глядя на статую с таким выражением, которое Джек не мог бы нарисовать — не потому что не умел, а потому что некоторые выражения слишком сложны для одного листа бумаги. Потом появился Манхэттен. И вот это было то, к чему Джек не был готов. Он видел города. Чикаго, Бостон, Лондон мельком, когда "Титаник” стоял в Саутгемптоне. Он думал, что знает, что такое большой город. Но Нью-Йорк образца 1914 года был чем-то другим — чем-то, что ещё не успело стать привычным даже для самих нью-йоркцев, потому что всё росло слишком быстро, менялось слишком быстро, тянулось вверх с той жадностью, которая бывает у вещей, понявших, что вверх — это единственное незанятое направление. Небоскрёбы. Он видел их сначала как тёмные прямоугольные силуэты на светлеющем небе — плотные, неровные, как зубья гигантской пилы. Потом, по мере того как пароход входил глубже в гавань и разворачивался, они начали приобретать детали: окна, карнизы, надстройки на крышах, тонкие иглы радиоантенн. Флэтайрон-билдинг — треугольный, острый, нелепый и одновременно прекрасный. Башня Зингера с её фонарём. Небоскрёб “Вулворт”, законченный всего два года назад и бывший тогда самым высоким зданием в мире — семьсот девяносто два фута, пятьдесят семь этажей, с готическими украшениями, которые выглядели на такой высоте абсурдом, но наверное это и привлекало внимание. Джек смотрел на всё это и чувствовал то, что чувствует человек, когда понимает, что мир намного больше, чем казалось ещё вчера. Что-то похожее на то, что бывает, когда стоишь у подножия очень высокой горы: ты ощущаешь себя пигмеем в сравнении с ней, и это не унизительно, а просто — правдиво. И в эту самую минуту, глядя на город, который тянулся во все стороны дальше, чем хватало взгляда, он впервые по-настоящему понял масштаб задачи, которую поставил себе. Здесь жило больше пяти миллионов человек( он прочитал об этом в газете, пока плыли, там была статья, что население Нью-Йорка стремительно растёт из-за большого наплыва мигрантов из Европы). Пять миллионов — это был абсурдный, почти непредставимый масштаб для человека, выросшего в небольшом висконсинском городке. Пять миллионов людей, идущих в тысячах направлений одновременно, в городе, где кварталы сменяют кварталы на мили и мили в любую сторону. Найти в этом одного конкретного человека — молодую женщину, которая, если выжила, скорее всего скрылась намеренно и не хотела быть найденной никем из прошлой жизни… Это было смешно. Если смотреть трезво — просто смешно.

— Dio mio, — сказал кто-то рядом — итальянец, молодой, с узлом на плече, который он держал так, будто в узле было всё самое важное в мире. — Это что, всё один город?

— Это Манхэттен, — сказал Джек машинально. — Один остров.

— Один остров, — повторил итальянец. И замолчал. Джек тоже молчал. Смотрел на небоскрёбы и думал о том, что Роза сейчас — если она вообще здесь, если она вообще жива — была где-то в этой массе зданий, улиц, кварталов, дворов, комнат. Одна из пяти миллионов. Маленькая точка в огромной, равнодушной карте. И у него не было ничего. Ни адреса, ни представления о том, где она могла осесть, ни денег, ни связей. Он стоял у борта, смотрел на город, и впервые с того момента, как принял решение ехать — твёрдо, на острове, глядя на горизонт, — усомнился в этом решении. Не в том смысле, что пожалел. А в том смысле, что понял его настоящую цену. Но альтернативы не было. Потому что он дал себе слово — не ей, себе, — что убедится. Просто убедится, что она жива и что у неё всё хорошо. И если у неё всё хорошо без него — что ж он уйдёт тихо и займётся тем, что умел лучше всего: рисовать, бродить, жить тем, что под рукой. Пароход причалил в девять утра. Иммиграционный контроль занял больше часа. У него не было с собой никаких документов — совсем. Паспорт, если он когда-то и был, ушёл на дно вместе с “Титаником” Американское гражданство у него было по рождению — он родился в Висконсине, это была неоспоримая правда, — но доказать это здесь и сейчас он не мог ничем, кроме собственного слова. Офицер за столом был немолодым, с усами и видом человека, который слышал достаточно историй, чтобы не удивляться новым.

— Имя?

— Джек Доусон.

— Гражданство?

— Американское. По рождению. Висконсин.

— Документы?

— Утрачены при кораблекрушении. — Джек говорил ровно, без лишних слов. — Я был на “Титанике” в апреле двенадцатого года. Выжил, но документы потеряны.

Офицер поднял голову.

— Вы утверждаете, что были на “Титанике”?

— Да, сэр.

— И где вы были всё это время? Всех выживших привезла “Карпатия", всех кто не выжил после собрала похоронная команда.

— После крушения я оказался дальше чем все остальные пассажиры, подводные течения отнесли меня в сторону от того места, я уже не надеялся выжить, когда меня совершенно случайно подобрало грузовое судно. Я был тяжело болен и несколько недель провёл без памяти. Позже меня высадили на одном из островов Вест-Индии. У меня не было при себе ни денег, ни документов.

— И где вы были всё это время?

— Работал где придётся: в порту, на складах, на рыболовных судах. Пытался накопить денег на дорогу домой. Никто не знал, кто я такой, а доказать свою личность без документов я не мог. Джеку задавали ещё ряд вопросов, пытались поймать его на лжи задавая вопросы о корабле какие могли знать только пассажиры “Титаника". Он отвечал прямо и бесхитростно, давая точные ответы. В конце концов ему выдали временный документ с датой и печатью — бумага, мало значившая для серьёзных дел, но достаточная, чтобы пройти и иметь хоть что-то на руках. Он вышел на улицу. Нью-Йорк ударил в него сразу всем — звуком, запахом, движением. Грохот трамваев и экипажей, крики разносчиков, гудки пароходов в порту. Запах выхлопа от автомобилей, которых здесь было уже много. Запах еды с уличных тележек — хот-доги, крендели, жареные каштаны. Запах реки, угля, людей. Он стоял на тротуаре с небольшим узлом и смотрел на всё это. У него в кармане было девять долларов с мелочью. Это всё что осталось от его накоплений, пока он добрался сюда. Нужно было найти для начала недорогое жильё. Он начал расспрашивать у первого же лотошника — пожилого итальянца с тележкой, торговавшего каштанами прямо у пирсовых ворот.

— Где можно здесь снять дешёвую комнату? — спросил Джек. — Без всяких формальностей, без рекомендаций.