Лотошник оглядел его с той быстротой оценки, которая бывает у людей, проживших долгую жизнь в бедных кварталах.

— Нижний Ист-Сайд, — сказал он. — Туда идёшь — на север по Бродвею, потом на восток, вниз к реке. Там всегда сдают. Дёшево. Много народа, но дёшево. Спросишь на месте — там объявления везде висят.

— Далеко идти?

— Пешком — час с хвостиком. Трамваем— минут двадцать, пять центов— проезд.

Джек решил не бить ноги, сел в трамвай, заплатил пять центов и всю дорогу крутил головой глядя в окно на мелькающие дома и улицы. Нижний Ист-Сайд встретил его так, как такие места встречают всегда — без церемоний. Шумно, тесно, пёстро. Узкие улицы между высокими кирпичными тенементами, верёвки с бельём между окнами, запах еды и дыма, голоса на десятке языков. Люди здесь двигались быстро, никто ни на кого не смотрел. Объявлений о сдаче жилья было много — написанные от руки, прибитые к дверным косякам, к столбам, к стенам. Джек читал их на ходу. Первое жильё, куда он постучал, оказалось занятым — сдавалась комната на двоих, а он хотел один. Второе — хозяйка, пожилая еврейка, смотрела на него с таким подозрением, что он ушёл сам, не дожидаясь отказа. На третьей попытке — дом на Орчард-стрит, пять этажей, красный кирпич, лестница, пахнущая капустой и керосином — открыла дверь женщина лет сорока пяти, полная, в переднике, с тем лицом, которое бывает у людей, перевидавших на своём веку столько постояльцев, что ни один уже не вызывает ни особого интереса, ни особой настороженности.

— Комната? — спросила она, оглядывая его.

— Да. Один. Без семьи.

— Два доллара, пятьдесят центов в неделю, — сказала она. — Холодная вода в коридоре, горячей нет. Туалет во дворе. Шуметь после десяти — штраф. Гостей не водить. Оплата сразу за неделю вперёд. Два доллара, пятьдесят центов в неделю — в 1914 году было стандартной ценой для одиночной комнаты в тенементе без особых удобств. Дешевле были только ночлежки — там можно было найти кровать за пятнадцать-двадцать центов в сутки, но это означало спать в комнате с десятком незнакомых людей, без замка на двери и без какой-либо возможности хранить вещи. Для человека, у которого были рисунки, которые нужно было беречь, такой вариант не годился. Он отдал деньги и получил ключ. Комната была на четвёртом этаже — небольшая, с кроватью, колченогим стулом и столом, с окном, выходившим во двор-колодец. Штукатурка в трещинах, пол скрипел в двух местах. Из-за стены слышался шум работы швейной машинки— ровный, монотонный. Снизу — чьи-то голоса. Джек поставил узел на кровать, сел на стул и посмотрел в окно. Двор был тёмным — кирпичные стены со всех сторон, верёвки с мокрым бельём, деревянная будка в углу, кот на подоконнике напротив. Он достал из узла свёрток с рисунками. Развернул парусину. Семь портретов Розы — чёрный уголь на сером картоне, акварель на обёрточной бумаге, один простым карандашом. Разложил их на столе. Смотрел. Прислонил один портрет — акварельный, где она смотрела чуть в сторону, как будто на что-то, чего ему не видно — к стене. Лёг на кровать не раздеваясь. За стеной продолжала стрекотать машинка. Он лежал, смотрел в потолок, и думал о Розе пытаясь выстроить в голове хоть, какой-то план своих поисков, вспоминая, что он знал о ней, и попробовать представить, где она могла быть сейчас. Но чем дольше он думал, тем больше вариантов появлялось, и ни один из них не был ни хорошим, ни плохим — просто возможным. Она могла не выжить. Он видел, в каком она была состоянии, когда сам плавал в ледяной воде, рядом с дверью на какой она лежала. Может быть, её не спасли. Она могла свалиться с доски,когда он уже был без сознания и замёрзнуть, как и тысячи других людей. Она могла выжить и вернуться к Кэлу. Эта мысль была, пожалуй, самой тяжёлой из всех. Он знал, — понимал своим практическим умом человека, выросшего без денег и без иллюзий на этот счёт, — что для молодой женщины без средств, без профессии, без поддержки оказаться одной в большом городе было страшно. Страшно по-настоящему, не в метафорическом смысле. Может быть, она справилась с первым ужасом, вышла на берег, огляделась — и поняла, что выбор у неё невелик. Кэл был плохим человеком, но он был богатым. Он мог простить. Она могла пойти к нему — не потому что хотела, а потому что не видела другого выхода. И тогда она сейчас была миссис Хокли. В богатом доме, с прислугой, может быть, с детьми. И он — призрак со дна океана, которого давно оплакали и забыли. Она могла выжить и уйти в самостоятельную жизнь — как говорила. Найти работу, снять комнату, начать заново. Но два с половиной года бедной жизни в большом городе — это много. Болезни. Голод. Холод зимой. Одиночество. В этих кварталах народ умирал десятками и никто не вспоминал о них, потому что на их место тут же приходили другие. У Розы здесь не было никого на кого она могла бы положиться. Или возможно она всё же смогла выжить, и за эти два года встретить тут кого-то, родить детей… Он лежал и думал обо всём этом, и понимал, что поиск в этом городе был безумием. Пять миллионов людей! Целый лес, в котором он искал одно конкретное дерево — не зная ни породы, ни района, ни даже того, живо ли это дерево. С единственным инструментом — рисунком, сделанным по памяти, на котором она выглядела такой, какой была два с половиной года назад. Но, он дал себе слово. И теперь был здесь. Работу он нашёл на второй день в портовых доках грузчиком. Поднялся в шесть, когда ещё было темно. Оделся, спустился по скрипучей лестнице, вышел на улицу. Холод был серьёзным — ноябрьский нью-йоркский холод, сырой и острый, идущий с реки. После жарких Карибов он казался Джеку почти оскорбительным. Подняв воротник пошёл к докам. В доках брали поденно, без документов и без вопросов. Вдоль набережной с раннего утра стояли мужчины — польские, итальянские, ирландские, — ждущие, когда бригадиры выйдут и начнут набирать. Джек встал в ряд. Его взяли. Работа была тяжёлой — ящики, тюки, мешки, деревянные бочки,—вручную и на тележках, от рассвета до темноты с коротким перерывом на обед. К вечеру спина горела, ладони были стёрты через перчатки. Но он получил один доллар, двадцать пять центов за день и пошёл домой. Поел хлеба и сыра — какой купил по дороге за двенадцать центов, это был ужин. Лёг. Заснул — глубоко, без снов, первый раз за двенадцать дней по-настоящему. В первое воскресенье — единственный день, когда он не работал, — Джек начал поиск. Он взял один из рисунков Розы — тот, акварельный, наиболее похожий, по его мнению, — и вышел на улицу. Начал с ближайших кварталов. Подходил к людям — к торговцам у лотков, к хозяйкам, выходившим за водой к колонке, к мужчинам, сидевшим на ступеньках. Показывал рисунок. Спрашивал — не видели ли такую девушку? Молодая, рыжеволосая, лет двадцать — двадцать два, приехала в город примерно в апреле двенадцатого года. Нижний Ист-Сайд был плохим местом для таких расспросов. Это он понял быстро. Район жил с такой текучестью, что люди здесь менялись как вода — приходили, уходили, появлялись и исчезали, не оставляя следа. Большинство тех, с кем он говорил, сами жили здесь меньше двух лет. Те, кто жил дольше, смотрели на него с равнодушием людей, которые видели слишком много чужих историй, чтобы помнить каждую.

— Рыжая? — переспрашивал кто-то. — Тут рыжих было много. Ирландские девки сплошь рыжие.

— Молодая, красивая, говорила правильным английским, — уточнял Джек.

— Не помню. Извини.

Иногда — полное равнодушие. Иногда — вежливый интерес без результата. Иногда — лёгкая подозрительность: кто ты такой и почему ищешь девушку?

— Старый знакомый, — объяснял он. — Думал, что она погибла. Хочу убедиться.

Это объяснение принималось — без особого доверия, но и без враждебности. Нижний Ист-Сайд был местом, где у каждого были свои истории, и чужие не осуждали. Первые две недели не дали ничего. Потом он начал обходить мастерские. Мысль пришла не сразу — он думал о том, где молодая женщина без денег и без профессии могла бы найти работу. Вариантов было немного: прислуга в богатых домах, но это требовало рекомендаций. Работница в швейных мастерских — здесь рекомендаций не требовали, брали тех, кто приходил. Швейных мастерских на Нижнем Ист-Сайде было много — десятки, в подвалах и на первых этажах тенементов, с грохотом машинок “Зингер”, слышным прямо с улицы. Он заходил и спрашивал у хозяев — не работала ли у них молодая рыжеволосая женщина, примерно в двенадцатом — тринадцатом году, говорившая правильным английским. Большинство хозяев смотрели на него с лёгким раздражением. Некоторые отвечали коротко: “Не помню, девок много было”. Некоторые просили уйти. Но на четвёртой неделе — в конце ноября, в тот день, когда с реки пошёл первый мокрый снег — один хозяин вспомнил. Это был небольшой человек лет пятидесяти, еврей, с фамилией, которую Джек с трудом выговорил, — хозяин мастерской на Брум-стрит. Он взял рисунок, посмотрел, прищурился.