— Я иду, — сказал он тихо — не морю, не небу, а ей. Туда, где она могла быть. — Слышишь? Я иду.

Море молчало. Но молчало хорошо — так, как молчат, когда слышат. Утром Карлос и Элена вышли проводить его до причала. Торговое судно уже стояло у пирса, капитан торопил — выход был назначен на шесть, и капитан был человеком, который не опаздывал. Джек остановился перед Карлосом. Протянул руку. Карлос пожал её — крепко, по-мужски, — потом притянул Джека к себе и коротко, крепко обнял. По-отцовски — именно так. Джек почувствовал, что сказать что-то невозможно, и поэтому ничего не говорил — просто стоял секунду, потом отступил. Элена вышла вперёд. Она была маленькой — едва доставала ему до плеча. Она взяла его лицо в ладони — шершавые, тёплые, с запахом трав и дерева — и посмотрела снизу вверх. Потом сказала что-то — тихо, медленно, чтобы он мог понять каждое слово.

— Ella te está esperando, — сказала она. — Aunque no lo sabe.

Карлос перевёл:

— Она ждёт тебя. Даже если не знает об этом.

Джек кивнул. Горло перехватило — так, как перехватывает, когда внутри что-то сдвигается на своё место.

— Спасибо, — сказал он. По-испански: — Gracias.

Элена поцеловала его в лоб — быстро, по-матерински — и отступила. Карлос стоял рядом, прямой, с руками, сложенными перед собой. Он не говорил ничего. Но в его лице было то, что Джек когда-нибудь, много лет спустя, захотел бы нарисовать: спокойная, нерасчётливая любовь к человеку, которого ты нашёл в море и которого отпускаешь, не зная, вернётся ли. Джек поднялся на борт. Судно отошло от пирса медленно, разворачиваясь носом на север. Он стоял у борта и смотрел, как остров уменьшается — пальмы, белый берег, хижина с плетёными стенами, два маленьких силуэта на причале. Карлос и Элена стояли и смотрели ему вслед — неподвижно, пока судно не отошло достаточно далеко, чтобы их нельзя было различить. Потом остров стал просто тёмной полосой на горизонте. Потом — ничем. Впереди было море. За морем — Сан-Хуан. За Сан-Хуаном — Нью-Йорк. За Нью-Йорком — всё то, что он ещё не знал, но знал, что оно есть. Джек достал из-за пазухи свёрнутые рисунки, тронул пальцем парусину — убедился, что всё цело— и убрал обратно.

— Я иду, Роза, — сказал он снова, тихо, чтобы слышало только море. — Жди.

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Весна 1914 года, пришла в Нижний Ист-Сайд так же, как приходила всегда — не торжественно, а украдкой, просачиваясь сквозь щели зимы маленькими, почти незаметными признаками. Сначала — запах оттаявшей земли из-под брусчатки, странный и острый, как воспоминание. Потом — первые уличные торговцы с зеленью, появлявшиеся на Хестер-стрит раньше, чем сходил последний снег с крыш. Потом — дети, которые снова вынесли на улицу свои игры, и голоса их снова зазвенели в дворах-колодцах, отражаясь от кирпичных стен. Роза Доусон в это утро стояла у своего колченогого стола и смотрела на законченную работу. Она рисовала её три дня — с перерывами, возвращаясь, переделывая, снова уходя. Это было что-то новое — не портрет, не пейзаж в привычном смысле. Она шла неделю назад по Бродвею и увидела: на тротуаре перед аптекой стоял старик с шарманкой. Обычный уличный музыкант — таких в Нью-Йорке сотни. Но рядом с ним на ящике сидела маленькая девочка лет пяти — наверное, скорее всего внучка — в красном пальтишке, с серьёзным, сосредоточенным лицом. Она держала в руках монету и смотрела на неё так, будто решала что-то очень важное: бросить её или нет. Вокруг текла толпа людей, никто не смотрел, все торопились. И только эта девочка с монетой, выглядела совершенно неподвижно в центре всего этого движения, как маленький якорь в быстрой воде. Роза остановилась и несколько секунд смотрела. Потом пошла дальше. Но образ остался — так остаются некоторые увиденные случайно вещи, которые потом преследуют неизвестно почему. Вечером того же дня она достала бумагу и начала рисовать. Теперь работа лежала перед ней на столе, и она смотрела на неё с тем выражением, которое знакомо каждому художнику: не гордость, не удовлетворение, а что-то более похожее на удивление — когда получилось то, что ты не знал, что умеешь. Девочка в красном вышла живой — в том смысле, в каком живут нарисованные люди: не движением, а присутствием. Старик с шарманкой был на заднем плане — почти растворённый в движении улицы, смазанный, нечёткий. Только девочка была чёткой. Только она была настоящей. Роза завернула работу в бумагу и пошла к Абрамовичу. Галерея в это время года выглядела иначе, чем зимой. Он открывал дверь пошире — пускал весенний воздух, который нёс с собой запах улицы и дальнего цветения откуда-то из парков. Это меняло свет в зале: он становился живее, подвижнее, не таким статичным, как зимой, когда окна были наглухо закрыты и всё освещение было от газовых ламп. В этом живом свете работы на стенах выглядели по-другому — некоторые лучше, некоторые хуже. Абрамович давно заметил эту закономерность и переставлял вещи по сезонам: то, что хорошо смотрелось зимой в тусклом свете, убирал в сторону летом, и наоборот. Он взял новую работу из рук Розы, развернул, поставил к стене и отошёл на три шага.

Долгое молчание.

— Девочка с монетой, — сказал он наконец.

— Я не успела придумать название.

— Это и есть название. — Абрамович не двигался, продолжал смотреть. — Вы изменили что-то. Не сразу понял что. — Пауза. — Фон. Вы оставили его незаконченным намеренно.

— Да. Я хотела, чтобы она была единственным настоящим.

— Это работает. — Абрамович повернулся к ней. — Откуда это?

— Я видела её на улице. Случайно. Остановилась на несколько секунд.

— Значит, именно поэтому. — Старик поправил очки. — Когда видишь случайно — не успеваешь придумать. Просто запоминаешь. А потом рисуешь то, что запомнилось, а не то, что думаешь, что должно было запомниться. — Он взял работу и понёс к дальней стене. — Я повешу её здесь. Три доллара.

— Три? — Роза невольно повторила цифру. Это была её новая планка — выше, чем обычно.

— Три, — подтвердил Абрамович. — Я знаю, что говорю. Эта работа стоит трёх. Может быть, четырёх. Но начнём с трёх.

Роза смотрела, как он вешает работу. Девочка в красном смотрела с белой стены — серьёзная, неподвижная, с монетой в руках. В весеннем свете она выглядела правильно.

— Роза, мне нужно поговорить с вами об одном деле…— Произнёс он это таким тоном, словно собирался прыгнуть в воду.

Она обернулась и чисто женской интуицией поняла о чём пойдёт речь.

— Вы хотите поговорить со мной Краузе?

— Он снова говорил с вами?

Абрамович вздохнул — с тем усталым, почти отеческим выражением, которое появлялось у него, когда он не хотел говорить, но понимал, что нужно.

— Пришёл позавчера, — сказал он. — Купил ещё одну небольшую работу — вашу, пейзаж с рекой. И в конце спросил, не могу ли я... помочь убедить вас быть более открытой к его вниманию.

Роза смотрела на него ровно.

— И что вы ответили?

— Что это не моё дело, — сказал Абрамович. — Я продаю картины, а не людей. — Он помолчал. — Но он человек с деньгами, Роза. Он покупает ваши работы. Он...

— Господин Абрамович, — перебила она — мягко, но твёрдо. — Я уважаю вас. И я понимаю, что вы не хотели бы мне причинить вреда. Но я должна сказать вам прямо: ни вы, ни кто-то другой не убедит меня в этом деле. Не потому что я неблагодарна или слепа к обстоятельствам. А потому что я уже однажды жила в ситуации, когда богатый человек хотел купить моё присутствие рядом с ним. Тогда это называлось помолвкой. Разница невелика.

Абрамович молчал. Потом кивнул — медленно, с видом человека, который понял больше, чем ему сказали.

— Я не буду больше говорить об этом, — сказал он. — И ему скажу то же самое.

— Спасибо.

Они помолчали — не неловко, а так, как молчат, когда между людьми что-то устоялось и укрепилось.

— Чай будете? — спросил Абрамович.

— Буду, — сказала Роза.

Краузе между тем не сдавался — просто изменил подход. Он был умным человеком и умел признавать, когда прямой путь закрыт. Прямой был закрыт — это он понял после того первого разговора в галерее. Значит, нужен был другой путь — более длинный, более терпеливый, менее очевидный. В марте он прислал Розе через Абрамовича небольшой пакет. Внутри были три тюбика масляных красок — хороших, французских, той марки, которую она никогда не могла себе позволить. К ним — короткая записка, написанная аккуратным, чуть формальным почерком: “Для вашей работы. Без каких-либо условий. Ф.К.”.