— Положение тяжёлое, — сказал Карр, снимая очки и протирая их с видом человека, которому нужно чем-то занять руки. — Не критическое. Но тяжёлое. Если к весне ситуация со сталью не улучшится...

— Она улучшится, — сказал Кэл.

— Конечно, — согласился Карр. — Но если нет — нам нужно будет рассмотреть продажу либо угольного пакета, либо страховой компании. Что-то одно, чтобы высвободить ликвидность.

— Страховую компанию я не продам.

— Тогда уголь.

— Уголь — это пятая часть дохода.

— Я знаю, — сказал Карр терпеливо. — Именно поэтому нам нужно надеяться, что к весне ситуация улучшится.

Кэл ходил по библиотеке, заложив руки за спину. Карр сидел и ждал.

— Я думаю об “Сердце океана”, — сказал Кэл вдруг.

Карр поднял взгляд.

— Простите?

— Ожерелье. Я покупал его как... неважно. Сейчас важно, что оно стоит порядка двухсот-трёхсот тысяч долларов. Это была бы хорошая финансовая подушка…

— Вы имеете в виду то ожерелье, с голубым алмазом которое вы хотели подарить вашей невесте, когда...

— Да. — Кэл остановился у окна. — Я подарил его ей во время нашего путешествия на “Титанике". Хотелось сделать ей приятный сюрприз, чтобы показать свою привязанность к ней. Ожерелье я хранил в сейфе каюты, когда корабль начал тонуть, я достал его оттуда и положил в карман своего пальто, которое впоследствии накинул на плечи Розе, потому что она не имела верхней одежды… Идиот! — Слово вышло тихо, почти без интонации. — Двести тысяч долларов на дне Атлантического океана…

Карр деликатно молчал.

— Ладно, — сказал Кэл. — Поговорим об этом весной. Может быть, Карр, вы правы насчёт весны.

Осенью и зимой 1912-13 года жизнь дома на Пятьдесят восьмой улице приобрела налаженный, почти механический ритм. Руфь ДеВитт Бьюкейтер освоилась в нём окончательно. Она сменила траурный чёрный на тёмно-серый и тёмно-фиолетовый — всё ещё достаточно скромно для вдовьего положения, но уже с некоторой претензией на нарядность. Она завела собственный круг визитёров — несколько дам из общества, которые приходили на чай по вторникам. Она говорила с поварихой об меню и с Харрисоном — о цветах в холле. Она делала это с таким видом, словно имела на это полное право, — и, надо сказать, делала хорошо. Дом стали лучше вести — в нём стало чище, уютнее, упорядоченнее. Кэл это замечал и не возражал. Руфь не стоила ему ничего — ну, почти ничего. Её туалеты, её визитёры, её театральные вечера — всё это было мелочью на фоне общих расходов. А пользы приносила: принимала тех, кого он сам принимать не хотел, поддерживала видимость благополучной жизни, была живым свидетельством его достоинства — человека, который позаботился о матери своей погибшей невесты. Они редко ссорились в этот период. Ноябрь, декабрь 1912 года — это было ещё время, когда он держал себя в руках. Однажды вечером, перед Рождеством, Руфь сказала за ужином:

— Я думала сегодня о Розе. В этот день в прошлом году она... она была такая оживлённая. Мы выбирали наряды для рождественского бала у Астеров. Она смеялась над чем-то, что я уже не помню над чем. Просто смеялась. — Голос Руфи чуть дрогнул — и на этот раз, кажется, не вполне притворно. — Иногда мне кажется, что я слышу этот смех.

Кэл поставил бокал.

— Я понимаю, — сказал он. — Это тяжело.

— Вы не скучаете по ней?

Небольшая пауза.

— По-своему, — ответил он. — Она была... своеобразная. Не такая, как я ожидал.

— Она была умнее, чем казалась, — сказала Руфь. — Это иногда осложняло дела.

— Да, — согласился Кэл. — Осложняло.

Они помолчали. Потом он взял бокал снова.

— Рождество отметим здесь, — сказал он. — Пригласим Уорреров и Стэнтонов. Нам нужно показаться в обществе. Хватит траура.

Руфь кивнула — с облегчением, которое тщательно скрыла, но не вполне успешно. Новый, 1913 год начался плохо. В январе цены на сталь упали — не катастрофически, но ощутимо. Это было связано с несколькими вещами одновременно: с общим замедлением строительного бума, с конкуренцией от новых производителей на Среднем Западе и с тем, что несколько крупных контрактов, которые Кэл рассчитывал получить, ушли к другим. Карр приходил дважды в неделю и каждый раз его лицо становилось чуть длиннее.

— Нам нужно сокращать, — сказал он в феврале. — Персонал на заводе в Кливленде избыточен. Если уволить двести человек...

— Уволите — будет новая стачка, — перебил Кэл.

— Если не уволите — убытки продолжатся.

— Я знаю арифметику, Карр. Дайте мне подумать.

Он думал. Думал ночами — плохо спал, лежал и смотрел в потолок. Начал пить больше, чем раньше, — виски после обеда, виски вечером, иногда утром, если ночь была особенно плохой. Это был не запой — он держал себя в рамках, умел это, — но граница между “выпить, чтобы расслабиться” и “выпить, чтобы не думать” начала размываться. К марту 1913 года что-то в нём изменилось.Трудно сказать точно что. Может, накопилось — год тяжёлой работы без результата, год потерь маленьких и больших, год жизни в доме, где всё напоминало о несостоявшемся будущем. Может, просто приходит такой момент у каждого человека, когда маска, которую носишь достаточно долго, начинает прирастать к лицу и давить. Кэл становился раздражительным. Не так, как раньше, — не контролируемо, не коротко, с быстрым возвратом к ровному тону. Теперь раздражение жило в нём постоянно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от любого дуновения. Прислуга стала ходить тише. Харрисон, служивший ещё при его отце, предупреждал молодых горничных коротким взглядом и движением головы: не сейчас, осторожно, хозяин не в духе. Руфь получала тоже своё. Первый раз — в конце марта, за завтраком. Она сказала что-то о том, что хотела бы поехать в Филадельфию на несколько дней — навестить старую подругу, забрать кое-что из вещей из дома.

— Когда? — спросил Кэл, не поднимая глаз от делового письма какое читал.

— В следующую среду, если вы не против.

— Дом в Филадельфии заложен, — сказал он. — За ним нужно следить. Если вы хотите его сохранить — вам следует чаще там бывать, а не здесь.

Пауза.

— Я не понимаю, — сказала Руфь осторожно. — Вы говорите, что мне следует уехать?

— Я говорю, что за дом нужно платить. — Кэл положил письмо. — Ипотечный платёж просрочен на два месяца, Руфь. Я оплатил его. Молча. Но я хотел бы, чтобы вы это знали.

Руфь чуть выпрямилась.

— Я... не знала об этом. Адвокат не сообщил мне...

— Адвокат сообщил мне, — перебил Кэл. — Потому что именно я плачу. Как плачу за ваше проживание здесь, за ваших гостей по вторникам и за шляпу, которую вы купили на прошлой неделе у мадам Дюбуа.

Щёки Руфи порозовели. Это было редким явлением — она умела держать лицо.

— Кэлвин, я понимаю, что ситуация...

— Вы не понимаете ситуацию, — сказал он ровно. — Вы никогда не понимали ситуацию. Именно поэтому ваш муж оставил вас с тремя заложенными домами и долгами перед пятью кредиторами.

Долгая тишина. Руфь смотрела на него — с тем особым выражением, которое бывает у людей, когда правда, о которой они давно знали, произносится вслух впервые. Не шок. Что-то более сложное и более тихое.

— Прошу прощения, — сказал Кэл после паузы. Не потому что сожалел — потому что этого требовали приличия. — Я устал. Дела идут плохо.

— Я понимаю, — сказала Руфь. Голос вышел ровным, но Кэл заметил, что рука, державшая чашку, чуть дрожала. — И я ценю всё, что вы делаете. Роза была бы...

— Не нужно про Розу, — перебил он снова — резче, чем в прошлый раз. —Пожалуйста.

Руфь замолчала. Допила чай, аккуратно поставила чашку и встала.

— Я закажу экипаж на среду, — сказала она. — В Филадельфию. Ненадолго.

— Хорошо.

Она вышла. Кэл смотрел ей вслед и думал — не о ней. Он думал об ожерелье.

Мысль о “Сердце океана” возвращалась к нему всё чаще — и всё настойчивее.

Поначалу это было просто сожаление. Финансовое, конкретное: стоимость этого ожерелья сейчас может составлять порядка 200-300 тысяч долларов, а если добавить к нему историю его происхождения, да плюс чудесное спасение с “Титаника" — катастрофа которого уже стала сенсацией мирового масштаба… стоимость ожерелья могла бы вырасти теперь до пятиста тысяч долларов…—это была бы хорошая финансовая подушка именно сейчас, когда деньги были нужны. Он думал об этом так же, как думал о любой другой потере: с досадой и желанием внести в список уроков на будущее. "Не класть ценные вещи в карманы людей, которые могут утонуть”. Цинично — но Кэл умел быть циничным по отношению к себе не меньше, чем к другим. Но потом — где-то к весне 1913 года — эта мысль начала принимать другой характер. Он вспоминал тот день на пирсе. Как искал её в толпе. Как кричал её имя. Как они с Руфью ждали — долго, пока " Карпатия” стояла у пирса и с неё сходили спасённые. Роза в списках не числилась. Ни среди спасённых, ни среди официально подтверждённых погибших — просто “пропавшая без вести”. Пропавшая без вести. Не “погибшая”. “Пропавшая”. Кэл знал разницу между этими словами. Он был деловым человеком, и в деловом мире эта разница имела значение. " Погибшая” — это закрытый счёт. “Пропавшая без вести” — это счёт незакрытый, из которого теоретически могут быть последствия. Он начал думать об этом — сначала мельком, потом всё сосредоточеннее — поздними вечерами, когда в доме стихало и он сидел один в библиотеке с бокалом виски. Роза была молодой, сильной женщиной. Она умела плавать — он помнил, она говорила об этом однажды, без особого значения. На "Карпатии” было много спасённых из третьего класса, которых не включили в первоначальные списки. Неразбериха была полной. Он сам видел это на пирсе. А если она выжила? Мысль пришла и не ушла. Если она выжила — и не объявилась — значит, она не хотела объявляться. Значит, она скрылась намеренно. Это было бы вполне в её духе — та поздняя Роза, которую он знал последние дни на "Титанике”, с этим художником-оборванцем, с этим новым взглядом, который ему не нравился. Она была способна на это. Он это понимал. И если она была жива — значит, ожерелье было скорее всего при ней. Кэл выпил свой бокал и долго сидел неподвижно, думая об этом. Потом позвал Харрисона.