— Это чья работа? — спросил он наконец, не оборачиваясь.

— Моя, — ответила Роза. Голос вышел ровным, спокойным. Она не вставала.

Краузе обернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно, так смотрят не на человека, а на картину: оценивая, соображая. Ему было лет сорок пять — сорок семь. Высокий, плотный, в хорошем пальто из тёмно-серого сукна. Лицо широкое, с тяжёлой нижней челюстью, которую несколько смягчали неожиданно светлые, почти прозрачные серые глаза. Волосы тронуты сединой на висках. Ухоженные руки. Трость с серебряным набалдашником, которую он держал скорее для солидности, чем по необходимости.

— Вы художница, — сказал он. Тоже не спросил — сказал.

— Пытаюсь ею быть, — ответила Роза.

— Это портрет с натуры?

— Нет. По памяти.

— Он умер?

Роза поставила папку с рисунками Войцика на пол.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что живых так не рисуют. — Краузе снова посмотрел на портрет. — Живых рисуют, стараясь поймать момент. Тут другое. Тут видно, было желание— сохранить. Это чувствуется.

Роза ничего не ответила. Это был, пожалуй, самый точный разбор её работы из всех, что она слышала, — включая сдержанные похвалы Абрамовича. И именно поэтому он ей не понравился. Что-то в том, как этот человек смотрел — сначала на портрет, потом на неё — вызывало у неё лёгкое, необъяснимое беспокойство. Не страх. Просто беспокойство. Как когда чувствуешь сквозняк, но не понимаешь, откуда он идёт.

— Меня зовут Феликс Краузе, — сказал он, подходя ближе. — Я занимаюсь торговлей — импорт, экспорт. Немного — коллекционирую. Немного — помогаю художникам, которых считаю достойными.

— Роза Доусон, — сказала Роза.

— Я знаю. Абрамович рассказывал. — Краузе посмотрел на её руки, лежащие на коленях. Роза заметила этот взгляд и почему-то убрала руки. — У вас ещё есть работы? Кроме тех, что висят здесь?

— Есть.

— Я хотел бы посмотреть.

— Это можно устроить через господина Абрамовича.

Краузе чуть улыбнулся — уголком рта, едва заметно. Улыбка была вежливой, но в ней читалось что-то, что Роза не сразу смогла определить. Снисхождение? Нет. Скорее — терпение человека, который привык получать то, чего хочет, и при этом не торопился.

— Конечно, — согласился он легко. — Через Абрамовича.

Он ещё немного постоял, купил одну небольшую работу — не её, а морской пейзаж другого автора — и ушёл. Роза смотрела ему вслед и не могла понять, почему этот визит оставил у неё на душе что-то похожее на остаточный привкус чего-то слишком сладкого.

Абрамович за ужином — ( он иногда приглашал Розу к столу, когда она задерживалась до вечера), — сказал о Краузе несколько слов.

— Богатый человек, — сообщил он, намазывая масло на хлеб с той аккуратностью, которая говорит о человеке, пережившем голодные времена. — Сам из Гамбурга, двадцать лет в Нью-Йорке. Торгует тканями и ещё кое-чем. Коллекционирует картины известных и не очень художников, имеет намётанный глаз на, то что сейчас можно купить задёшево, а через несколько лет продать по двойной цене. Несколько домов имеет. Жена умерла пять лет назад. Детей нет.

— Он раньше приходил к вам?

— Раза три. Купил пару вещей. Серьёзный покупатель — платит, не торгуется.

— Он спрашивал обо мне?

Абрамович взял кружку с чаем. Чуть помолчал — ровно столько, чтобы Роза поняла: вопрос не застал его врасплох.

— Немного. Спросил, кто рисует портрет молодого человека. Я сказал — вы. Спросил, давно ли вы работаете. Я сказал — второй год. Больше ничего.

— Он хочет посмотреть мои работы.

— Я слышал. — Абрамович помолчал. — Краузе — человек с деньгами и вкусом. Это редкое сочетание. Если он захочет купить несколько ваших работ, это будет хорошо.

— Да, — сказала Роза. — Конечно.

Больше они об этом не говорили. Циля принесла ещё хлеб, разговор перешёл на другое, и Роза ушла домой в девятом часу, прошагав полтора мили по тёмным улицам, мимо фонарей, мимо шумных таверн. Дома она зажгла керосиновую лампу, поела хлеба с остатками картофельного супа, который с утра стоял на плите, и легла. За окном шумел ветер. Где-то хлопала незакрытая ставня. Сосед снизу кашлял — долго, надрывно, с тем характерным свистом, который Роза научилась узнавать и который пугал её: так кашляют, когда в лёгких уже поселилось что-то нехорошее. Она закрыла глаза и постаралась думать о завтрашнем рисунке — о том, как ляжет свет, какой угол выбрать, что оставить, а что убрать. Это помогало засыпать. Мысли о красках и линиях были мирными, предсказуемыми. Они не уходили в черноту. Почти не уходили. Краузе появился снова через неделю. На этот раз он пришёл специально к ней — предварительно договорившись с Абрамовичем, как и было условлено. В пятницу, в три часа дня. Роза принесла в галерею папку с последними своими работами — двенадцать листов, разных по размеру и сюжету. Краузе смотрел молча, неторопливо. Перекладывал листы бережно, придерживая за края, что само по себе говорило о привычке обращаться с бумагой правильно. Роза стояла чуть в стороне и наблюдала за его лицом — профессиональная привычка, которую она приобрела ещё в первые месяцы, когда поняла, что лица людей рядом с её работами сами по себе достойны быть рисунком. Его лицо не выдавало многого. Хорошо тренированное лицо человека, который вёл дела и умел не показывать, что именно его интересует. Но пару раз — у рисунка с рассветом над Ист-Ривер, и ещё раз у небольшого портрета миссис Левин — что-то в его глазах изменилось. Самую малость. Роза это заметила и мысленно отметила.

— Сколько? — спросил он наконец, подняв взгляд.

— Это нужно обсуждать с господином Абрамовичем, — сказала она ровно. — Я продаю через него.

— Я понимаю. Я спрашиваю приблизительно — чтобы понять порядок цен.

— Небольшие работы — от доллара до двух. Портрет Джека — пять.

— Портрет Джека, — повторил он. — Это имя молодого человека?

— Да.

— Хорошее имя. — Краузе снова посмотрел на портрет на стене. — Я куплю его.

Роза сдержала первый импульс — сказать “нет”. Она не совсем понимала, откуда берётся это “нет”, и именно поэтому не сказала его вслух. Что она скажет Абрамовичу? Что не хочет продавать портрет этому конкретному человеку? Почему? У неё не было разумного ответа.

— Хорошо, — сказала она.

Краузе купил портрет Джека и ещё три небольшие работы — пейзаж, двор и портрет Анны. Заплатил без торга, как и говорил Абрамович. Роза получила свою половину — четыре доллара. Это были деньги за несколько недель работы в мастерской. Уходя, Краузе остановился в дверях.

— Мисс Доусон, — сказал он, — я хотел бы пригласить вас на обед. В следующую среду, если вы свободны. Я знаю приличное место в Мидтауне. Я хотел бы поговорить с вами о вашей работе.

Роза смотрела на него спокойно.

— Я ценю приглашение, — сказала она. — Но обычно я предпочитаю разговоры о работе здесь. В галерее.

Краузе кивнул — без малейшей обиды, словно принял это как ещё одно условие переговоров.

— Как вам будет угодно, — сказал он. — Тогда — может быть, в следующий раз.

И вышел. В ноябре похолодало. Роза смогла позволить себе купить уголь — на деньги от продажи своих рисунков и особенно портрета Джека. Последнее она осознала только вечером, когда огонь в маленькой печке загудел и по комнате пошло тепло. Она сидела у огня и думала об этом — о том, что тепло в её комнате этой зимой куплено на деньги от портрета человека, чья смерть в холодной воде она помнила каждую ночь. Это было странно. Не горько, не страшно. Просто странно. Как будто он помогал ей — из-за горизонта, из темноты. Она прижала ладони к горячим бокам печки и закрыла глаза.

— Спасибо, Джек, — прошептала она. — Ты и тут нашёл способ позаботиться обо мне. Краузе пришёл в галерею ещё раз в конце ноября. На этот раз купил два небольших рисунка, поговорил с Абрамовичем о каких-то других художниках и, уходя, снова обратился к Розе — коротко, не задерживаясь: