— Рыжая, говоришь... — Он помолчал. — Была одна. Года полтора работала, может, чуть меньше. Выговор у неё был странный — не как у здешних, слишком правильный. Шить сначала совсем не умела — с иголкой работала, как первый раз в жизни. Но потом научилась. Хорошая была работница — без жалоб, без опозданий.

— Как её звали? — спросил Джек. Сердце ударило резче, но голос он удержал ровным.

— Парень, я не могу помнить имена всех своих работниц. — сказал хозяин. — Он вернул рисунок. Она ушла от меня, сказала нашла, что-то другое. Погоди, она с одной девкой работала, они вроде даже как сдружились…итальянка… Мария кажется её звали, но она умерла недавно от дизентерии. Жаль, хорошая работница была.

— А она не говорила куда собирается уходить?

Хозяин пожал плечами.

— Не говорила. — Потом добавил, уже отворачиваясь: — Она рисовала иногда. В перерыв я замечал — доставала бумажку и карандаш. Хорошо рисовала. Я ещё сказал: зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать. — Он усмехнулся. — Она не засмеялась. Может, послушала. Это был первый настоящий след. Джек вышел из мастерской на улицу. Снег шёл мелкий, сырой, таял, не долетев до земли. Он стоял на тротуаре и думал. Роза рисовала. Ушла из мастерской и нашла “другое”. Хозяин сказал “зря здесь время тратишь, шла бы картинки продавать” — и она ушла. Это могло быть совпадением. Но художник знает художника, и то, как она рисовала в перерыв, на клочке бумаги — это была не случайность. Это была необходимость. Так рисуют только те, кому это нужно. Значит, следующий шаг — галереи. Лавки, где продают работы. Места, где молодой художник без имени и без репутации мог бы начать. Это была тонкая нить. Почти ничто. Но это была нить. В декабре он начал обходить галереи. Работу к тому времени нашёл получше — через Олафа, шведа с соседней улицы, с которым познакомился в очереди за горячей едой у Армии спасения в один из первых холодных дней. Олаф работал в строительной бригаде — отделочные работы на строящемся здании в Мидтауне, платили доллар семьдесят пять в день. Он взял Джека с собой. Строительство давало немного больше денег и оставляло, немного больше сил — не потому что было физически легче, а потому что было разнообразнее. Джек работал и думал, а по вечерам в воскресенье шёл по галереям. Нью-Йорк в этом смысле был разделён: дорогие галереи на Пятой авеню — для тех, кто уже имел имя. Галереи попроще — на Бауэри-стрит, в районе, который начинали называть Гринвич-Виллидж, в нескольких местах на двадцатых улицах. Вот там мог бы начинать молодой художник без имени и без денег. Он носил с собой рисунок Розы и показывал везде. Спрашивал — не видели ли молодую рыжеволосую женщину, которая могла приносить работы на продажу. Описывал: лет двадцать — двадцать два по состоянию на двенадцатый год, значит сейчас двадцать четыре — двадцать пять, говорит правильным английским, рисует акварелью и карандашом. Большинство галеристов смотрели равнодушно. Несколько спрашивали: зачем ищешь? Он объяснял — старый знакомый, думал, что погибла, оказалось жива. Прошло три воскресенья без результата. На четвёртое он оказался в Бауэри — на той его части, где галереи шли несколько подряд. Одна была закрыта. Другая — с хозяином, который смотрел так, будто каждый посетитель заранее подозревался в попытке что-то вынести. Третья — небольшая, с написанной от руки вывеской. “Галерея Абрамовича. Живопись и графика”. Он вошёл внутрь. Колокольчик над дверью тихо звякнул. Зал был небольшим, с тем особым запахом льняного масла и старого дерева, который он уже научился узнавать. Стены — плотно завешены работами. Разными, на первый взгляд без системы — но в этой кажущейся беспорядочности было что-то, что его остановило. Все работы были о людях. Даже там, где не было изображённых лиц, чувствовалось чьё-то присутствие. За прилавком появился пожилой человек — сутулый, с седой бородой, в очках. Он посмотрел на Джека с тем спокойным, нейтральным интересом, который бывает у людей, много лет принимающих самых разных посетителей. Джек шёл по залу медленно. И остановился. У дальней стены висела акварель — небольшая, примерно двенадцать на восемнадцать дюймов. Улица после дождя. Мокрая брусчатка. Фонарь. Тёмный силуэт полицейского у разбитого фонаря — стоит и смотрит на него с видом человека, решающего, чья в этом вина. Но главным был свет. То, как художник передал отражение целого фонаря в луже — так, что в луже было больше неба, чем в самом небе над улицей. Он смотрел на эту работу и не мог объяснить, что именно его остановило. Не техника. Принцип. Способ видеть. Остановить случайное, незначительное мгновение и сказать: вот, смотрите, здесь тоже есть что-то настоящее. Он поднёс взгляд к нижнему правому углу. Там стояли инициалы Р. Д. 1913. Потом — сделал шаг к другой работе. Девочка в красном пальто с монетой в руке, посреди шумной улицы. Р. Д. 1914. Вид из окна — крыши тенементов, узкая полоска неба. Р. Д. 1912. Рынок на Хестер-стрит, воскресное утро, толпа и в ней — женщина, примеряющая шляпу у зеркала. Р. Д. 1913. Все работы — об остановленных случайных мгновениях. Все — о людях, которых можно пройти мимо и не заметить. И в каждой — тот особый взгляд, который видит за поверхностью что-то живое и настоящее. Абрамович подошёл тихо.

— Нравится? — спросил он.

— Да, — сказал Джек. Голос вышел немного хриплым. — Вот эта — “Улица после дождя”. Это чья работа?

Абрамович посмотрел на него — не подозрительно, а с интересом.

— Молодая художница. Работает со мной уже несколько лет. — Он чуть помолчал. — Знаете, странно — ваше лицо мне кажется знакомым. Я вас где-то видел, молодой человек? Может, вы приходили раньше?

— Нет, — сказал Джек. — Первый раз.

— Может быть, — сказал Абрамович, не вполне убеждённо. —Нет, не могу вспомнить…. — Он снял очки, протёр стекло. — Так что вас интересует в этой работе?

— Кто её сделал, — сказал Джек. — Как зовут художницу?

Абрамович смотрел на него несколько секунд.

— А почему вы спрашиваете?

— Я ищу одного человека, — сказал Джек. — Молодую женщину, рыжеволосую. Мы были знакомы два с половиной года назад. Я думал, что она погибла — оказалось, нет. Я ищу её. — Он достал рисунок. — Вот её портрет — я рисовал по памяти. Посмотрите, пожалуйста.

Абрамович взял рисунок. Долго смотрел. Лицо у старика было закрытым, ничего не выражало. Но что-то в том, как он держал рисунок, как смотрел — изменилось.

— Хороший портрет, — сказал он наконец. — Вы рисуете?

— Да.

— Это видно. — Абрамович вернул рисунок. Ещё помолчал. — Молодой человек, незадолго до вас приходил другой. Тоже спрашивал о художнице. Невзрачный такой человек, в хорошем пальто — явно нанятый кем-то, это сразу чувствуется. Он не показывал портретов — просто спрашивал, не знаю ли я молодую рыжеволосую художницу, которая могла работать под именем Роза. Я сказал, что понятия не имею.

Джек смотрел на него.

— Почему?

— Потому что человек с такими глазами ничего хорошего не ищет. — Абрамович надел очки. — А вы — другое дело. У вас её портрет, нарисованный с любовью. Это трудно подделать. — Пауза. — Её зовут Роза Доусон.

Джек стоял неподвижно.

Доусон.

Его фамилия. Она взяла его фамилию.

— Она здесь? — спросил он. Голос он держал под контролем, потому что понимал: нельзя торопиться. Нельзя напугать.

— Не сейчас. Приходит не каждый день. — Абрамович смотрел на него с тем выражением, которое бывает у людей, принимающих решение. — У неё была непростая жизнь, молодой человек. Свою нынешнюю жизнь она сделала сама, своими руками, из ничего. Если вы пришли с добрыми намерениями — хорошо. Если нет — я скажу вам это прямо.

— С добрыми, — сказал Джек. — Мне нужно только убедиться, что она жива и что у неё всё хорошо. Если у неё всё хорошо — я уйду. Не буду мешать.

Абрамович долго смотрел на него.

— Оставьте записку, — сказал он наконец. — Я передам.

Джек сидел в закусочной напротив галереи и писал записку уже четвёртый раз. Закусочная была маленькой — четыре столика, стойка, кассир с равнодушным лицом человека, видевшего за день сотни таких, как Джек. Пахло кофе и жареным луком. За окном шёл мелкий декабрьский снег — не тот красивый, пушистый, который Джек помнил по Висконсину, а нью-йоркский: сырой, почти дождь, тающий на лету, оставляющий на брусчатке грязную кашу. Первые три варианта он скомкал и убрал в карман. Первый был слишком длинным — половина листа, в котором он пытался объяснить всё сразу: как выжил, где был, что чувствовал, почему искал. Перечитал и понял — это неправильно. Слишком много для записки, и при этом — слишком мало для того, чтобы сказать главное. Второй вариант был коротким: просто имя и просьба встретиться. Слишком мало — она не поверит. Решит, что кто-то другой, что ошибка, что чья-то злая шутка. Третий вариант был где-то посередине, но он перечитал его и понял, что в нём было что-то неправильное по тону — слишком уверенное, как будто он ждал от неё чего-то конкретного. А он не ждал. Он не имел права ждать. Четвёртый вариант он писал медленно, думая над каждым словом.