Мистер Доббс пришёл на Пятьдесят восьмую улицу во вторник, в первых числах февраля, не дожидаясь назначенного срока — и это само по себе было признаком того, что новости у него были такие, что не терпели ожидания. Харрисон проводил его в библиотеку, где Кэл сидел с Карром, разбирая очередную партию неприятных цифр — отчёт по Кливлендскому заводу за январь показывал убыток в одиннадцать тысяч долларов, и Кэл слушал объяснения Карра с тем особым, тяжёлым молчанием, которое предвещало взрыв раздражения у любого, кто окажется рядом в неподходящий момент.

— Мистер Доббс настаивает на немедленном разговоре, сэр, — сказал Харрисон. — Говорит, что дело не терпит отлагательств.

Кэл поднял взгляд от бумаг. Что-то в формулировке — “не терпит отлагательств” — заставило его отложить отчёт в сторону быстрее, чем он сам ожидал.

— Впустите, — сказал он.

Доббс вошёл — всё такой же незаметный, всё такой же неприметный, с той же тонкой папкой под мышкой, которая, впрочем, теперь была заметно толще, чем в их прошлые встречи. Он сел, не дожидаясь приглашения, и Карр, поняв намёк, вышел из библиотеки, тактично прикрыв за собой дверь.

— Я нашёл её, — сказал Доббс без предисловий.

В библиотеке повисла тишина — та особая, плотная тишина, которая наступает, когда новость, которую человек ждал так долго, что почти перестал в неё верить, наконец становится фактом. Кэл медленно отложил чернильное перо, которое держал в руке.

— Она жива? Расскажите, — сказал он.

Доббс открыл папку.

— Я говорил вам в прошлый раз, что вышел на след через швейную мастерскую на Брум-стрит и через хозяина, который вспомнил рыжеволосую работницу, ушедшую “рисовать картинки”, — сказал он. — После этого я начал систематически обходить галереи и художественные лавки в нижних кварталах Манхэттена. Это заняло время — таких мест в городе достаточно, и большинство владельцев неохотно отвечают на вопросы о своих художниках, особенно если те — молодые женщины без семей и связей. Но в декабре я нашёл небольшую галерею на Бауэри-стрит, принадлежащую человеку по фамилии Абрамович. Он отказался отвечать прямо и мне это показалось подозрительным. Я нанял человека следить за галереей — раз в несколько дней он наблюдал за входящими и выходящими, описывая мне всех молодых рыжеволосых женщин.

— И? — Кэл подался вперёд.

— Через три недели наблюдения мой человек заметил женщину, подходящую под описание, которая зашла в галерею в пятницу днём с папкой рисунков и вышла через час без неё. Он проследил её до дома на Бедфорд-стрит, в Гринвич-Виллидж. Третий этаж, отдельная квартира — что само по себе говорит о некотором достатке. Хозяин дома, синьор Валентини, подтвердил за небольшую плату, что у него снимает жильё молодая женщина по фамилии Доусон, рыжеволосая, художница по профессии, живёт одна с сентября прошлого года.

— Доусон, — медленно повторил Кэл. Имя прозвучало в его устах так, как звучит слово, которое произносишь много раз в голове, прежде чем сказать вслух, и каждый раз оно отзывается чем-то горьким. — Она взяла фамилию того нищего художника. Интересно, чем он её так покорил, что она была готова нищенствовать? Не понимаю!

— Простите сэр?! — Доббс не понял про что он говорит.

— Не важно. Так что вы сделали ,чтобы найти её?— Кэл нетерпеливо смотрел на него, встав со стула и налив два бокала бренди, один протянул Доббсу, но тот вежливо отказался.

—Я не делал поспешных выводов, господин Хокли. Я проверил иммиграционные записи, проверил описание её внешности у нескольких независимых свидетелей — всё совпадает. Возраст, цвет волос, манера говорить, происхождение. Я уверен в этом на девяносто процентов, и единственный способ получить оставшиеся десять — это увидеть её лично. Кэл отпивая из своего бокала подошёл к окну, за которым лежал серый февральский день. Он стоял так несколько секунд, спиной к Доббсу, и его молчание было молчанием человека, обдумывающего одновременно несколько вещей: облегчение, что годы поисков наконец принесли плод; что-то похожее на старую, почти забытую горечь при упоминании имени, которое она взяла себе; и, прежде всего остального, ту мысль, которая последние два года жила в нём, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть в любую секунду, — мысль об ожерелье.

— Камень, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы видели что-нибудь, что говорило бы о камне?

— Нет, сэр, — сказал Доббс. — Она живёт скромно, насколько я могу судить. Работает через галерею, продаёт небольшие рисунки и портреты, насколько я понял из расспросов — на скромный, но достаточный для одинокой женщины доход. Если у неё и есть драгоценность такой ценности, она хорошо её прячет, если конечно она у неё присутствует.

— Значит, она не продала его, — сказал Кэл, и в его голосе прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с удовлетворением. — Хорошо. Это значит, что он у неё. И значит, он по-прежнему мой.

— Есть ещё одна вещь, — сказал Доббс, и что-то в его тоне заставило Кэла обернуться. — Мой человек заметил, что в последние недели она несколько раз встречалась с одним молодым мужчиной — высоким, светловолосым, на вид рабочим, судя по одежде. Они встречались в кофейне на Кристофер-стрит, потом в той же галерее на Бауэри, дважды гуляли вместе по Виллиджу. Я не успел установить его имя.

Кэл нахмурился, но эта деталь показалась ему сейчас второстепенной — что-то вроде досадной мелочи на фоне главной новости.

— Не важно, — сказал он. — Кто бы он ни был, это не моя забота. Меня интересует только ожерелье, и сама Роза — постольку, поскольку она должна знать, где это ожерелье находится.

В этот момент дверь библиотеки открылась без стука, и в комнату вошла Руфь.

— Простите, я не знала, что у вас гости, — начала она с привычной светской интонацией, но осеклась, увидев лицо Кэла — оживлённое, почти возбуждённое, какого она не видела у него уже давно. — Кэлвин, что-то случилось?

— Случилось, — сказал Кэл. — Мистер Доббс нашёл её.

Руфь застыла на пороге. На секунду показалось, что она не дышит вовсе. Потом она прижала ладонь ко рту, и глаза у неё мгновенно наполнились слёзами — на этот раз, кажется, не притворными.

— Роза… — прошептала она. — Она жива?

— Жива, — подтвердил Кэл. — Живёт в Гринвич-Виллидж. Под именем Роза Доусон.

— Я знала, — сказала Руфь, опускаясь в кресло, как будто ноги внезапно отказались её держать. — Кэлвин, я знала это. Я… — Она замолчала, собираясь с мыслями, потом продолжила, уже более твёрдым голосом: — Несколько месяцев назад я была в гостях у Адели Стюарт, моей старой подруги из Филадельфии. У неё в гостиной висит портрет — заказной, написанный молодой художницей, которую ей рекомендовала знакомая. Я смотрела на этот портрет очень долго, Кэлвин, и было в нём что-то — я не могла объяснить, что именно, — что-то в линиях, в том, как нарисованы лица. А потом я увидела подпись: “Р. Д.”. И через несколько дней я не выдержала и поехала в галерею, которую упомянула Адель — галерею на Бауэри. Там я увидела другие работы той же художницы. Хозяин назвал мне её имя: Роза Доусон. Рыжеволосая, двадцати с небольшим лет.

Кэл смотрел на неё с изумлением, смешанным с раздражением.

— Вы знали об этом несколько месяцев и молчали?

— Я не была уверена! — воскликнула Руфь. — Это могло быть совпадением, Кэлвин. Имя Роза не такая уж редкость, фамилия Доусон — тоже. Я боялась поверить и оказаться неправой. Я боялась надеяться напрасно. — Она промокнула глаза платком, который, как всегда, оказался у неё под рукой именно в нужный момент. — Но теперь, когда мистер Доббс подтвердил это независимо — это правда. Моя дочь жива.

Доббс, наблюдавший эту сцену с профессиональной невозмутимостью человека, привыкшего видеть в своей работе самые разные семейные драмы, слегка кашлянул.

— Если позволите, — сказал он, — я могу организовать так, чтобы вы узнали точно, когда и где её можно застать. У меня есть человек, который продолжает наблюдение за её домом и за галереей. Как только она появится в каком-либо публичном месте, он может немедленно сообщить вам.