— Я всё ещё здесь, — шептала она, глядя на огни города за окном. — И я ещё только начинаю.

Зима 1912–1913 года обрушилась на Нижний Ист-Сайд с особой жестокостью. Уже в ноябре ветер с Ист-Ривер стал ледяным, проникая сквозь тонкие стены тенементов, щели в окнах и под дверями. Уголь подорожал, и многие семьи топили печки только по вечерам, экономя каждый кусок. По утрам в комнатах стоял такой холод, что вода в тазу покрывалась тонкой коркой льда. Роза работала по-прежнему в швейной мастерской. Она сидела ближе к окну, где дуло особенно сильно. Пальцы мёрзли на металлических деталях машинки, и она часто отогревала их дыханием. Зарплата осталась прежней — 4,25 доллара в неделю, но расходы выросли: уголь, тёплое нижнее бельё (купленное на распродаже), дополнительные продукты, чтобы хоть как-то поддерживать силы. Она начала есть меньше, чтобы хватало на отопление. Холод проникал в кости, а вместе с ним — пришли болезни. Кашель и насморк стали нормой. По лестницам тенемента постоянно слышались хрипы и тяжёлое дыхание. К середине декабря Роза начала чувствовать, как слабеет. По вечерам она с трудом поднималась по лестнице. Температура по ночам на улице падала ниже нуля, и в её комнате даже под двумя одеялами было так холодно, что она спала в пальто. Однажды ночью, лёжа в темноте, она достала “Сердце океана”. Камень холодно блестел в лунном свете какой пробивался через окно. Мысль пришла внезапно и остро: “Я могу продать его. За эти деньги я смогу прожить до конца жизни безбедно нивчём себе не отказывая…Или… найти Кэла. Он в Филадельфии или Нью-Йорке. Упасть ему в ноги, сказать, что потеряла память, что была в шоке. Он простит….Вернёт меня в тёплый дом, с прислугой…чистыми простынями… Слёзы потекли по щекам. Она представила, как придёт к ювелиру и сдаст этот бриллиант, представляя, как ахнут там увидев такое сокровище или положит его в банк под проценты и станет жить на них… Но потом она сама себя одёрнула. К Кэлу она не вернётся даже, если придётся просить милостыню на Бродвее. Не для того она решила порвать с той жизнью, где была просто вещью, какую купили. А бриллиант…это не золотое колечко или серьги, такая драгоценность существует в единичных экземплярах и если она придёт в ломбард или банк в том виде, что сейчас и попытается продать его или положить под проценты, это сразу вызовет подозрение и нездоровое любопытство, откуда у бедной девушки с нижнего Ист-Сайда такое сокровище? Путём нехитрых манипуляций быстро выяснится, кто был последним его владельцем. Имя Кэла Хокли наверняка довольно известно в определённых кругах, а это значит его очень быстро поставят об этом в известность, что одна из его вещей нашлась, а вторая тоже рядом—со всеми вытекающими для неё потом последствиями…Может это конечно всё плод её воображения и ничего такого не будет, но риск был слишком велик, да и потом…это ожерелье единственное, что осталось ей на память, о её прошлой жизни, и в той или иной степени о Джеке. Она спрятала бриллиант обратно под матрас, посмотрела на портрет Джека над кроватью, погладила его рукой и прошептала в темноту:

— Я не сдамся, Джек. Я обязательно выкарабкаюсь.

В конце января болезнь настигла её по-настоящему. Началось с сильного кашля и озноба. Через три дня температура подскочила так высоко, что Роза почти потеряла сознание на фабрике. Она едва дошла до дома и рухнула на кровать. Соседки, с которыми она успела подружиться, не дали ей умереть. Итальянка Мария первой заметила, что Роза не выходит утром и вечером из своей комнаты. Она прибежала вместе с миссис Левин и ещё двумя женщинами — полькой Ханной и русской вдовой Татьяной. Они уложили Розу, накрыли всем, что было — своими одеялами, пальто. Мария бегала за кипятком, делала горчичники из старых газет и горчицы. Миссис Левин варила куриный бульон (на последние деньги всей компании) и кормила Розу с ложечки. Они обтирали её тело влажными тряпками, чтобы сбить жар, и всю ночь дежурили по очереди. В те дни Роза балансировала на грани. Она бредила: звала Джека, плакала, просила прощения у матери. Иногда ей казалось, что она снова на деревянной двери посреди океана и холод уже забирает её. В то время хорошая медицина, в 1912 году для таких, как она, была почти недоступна. Бесплатные или благотворительные больницы для иммигрантов существовали, но туда попадали только в критическом состоянии, и условия там были ужасными: переполненные палаты, риск заразиться ещё больше. Лечение стоило денег, которых у Розы не было. Доктора на дом вызывали редко — визит обходился в 1–2 доллара, что равнялось почти половине недельного заработка. Большинство иммигрантов лечились народными средствами, соседской помощью и молитвами. Именно так и выходили Розу её подруги. Через две недели жар у неё немного спал, но Роза всё ещё была очень слаба. Хозяин мастерской, мистер Гольдштейн, уже собирался её уволить — “Место не может пустовать”. Однако соседки уговорили его подождать. Он сжалился только потому, что Роза всегда была прилежной: никогда не жаловалась, не опаздывала, не делала брак. На десятый день после начала болезни, ещё с температурой 38,5, Роза заставила себя встать. Мария поддерживала её под руку до фабрики. За машинкой она просидела едва четыре часа. Руки дрожали, перед глазами плыло, кашель разрывал грудь. Она едва не упала в обморок прямо у станка. Мистер Гольдштейн, увидев это, покачал головой:

— Иди домой, Доусон. Выздоравливай. Но через неделю чтоб была как штык.

Это было проявлением редкой милости. Роза более-менее начала поправляться только в конце февраля, начале марта. Соседки продолжали помогать. Они собирали для неё еду, по очереди приносили тёплый чай с мёдом (который стоил дорого). Роза медленно набиралась сил. Она сильно похудела, лицо стало бледным и осунувшимся, но в глазах появилась новая глубина. Когда ей стало чуть легче, оставаясь одна в своей крошечной комнате и чтобы не сойти с ума от безделья и тяжёлых мыслей, она доставала акварельные краски, старые обрывки бумаги и начинала рисовать снова. Сначала — простые вещи: вид из окна, заснеженный двор-колодец, силуэт пожарной лестницы. А потом — Джека. Она рисовала его в разных обстоятельствах: улыбающегося на носу “Титаника” с раскинутыми руками, сосредоточенного, когда он рисовал её портрет, смеющегося в трюме третьего класса, и, наконец, спокойного и прекрасного в последние минуты на воде — когда он смотрел на неё и говорил: “Обещай мне”. Каждый портрет она создавала медленно, с любовью и болью. Эти рисунки стали её способом оставаться с ним. Иногда, закончив очередной, она прижимала бумагу к груди и шептала:

— Видишь, Джек? Я всё ещё здесь. Я борюсь. Даже когда хочется сдаться.

К концу марта, когда первые капели начали падать с крыш, Роза уже могла вернуться к работе полностью. Она была слабее, чем раньше, но крепче духом. Зима едва не убила её, но вместо этого закалила. “Сердце океана” по-прежнему лежало под матрасом. Она больше не думала о том, чтобы продать его или искать Кэла. Обещание Джеку стало её якорем в самые тёмные ночи. Март 1913 года пришёл в Нижний Ист-Сайд неожиданно — с капелью, грязными ручьями на мостовых и первым слабым теплом, которое казалось почти невероятным после той зимы. Роза стояла у окна своей комнаты и смотрела, как с крыш падает вода, сверкая на утреннем солнце. Ей казалось, что она видит весну впервые в жизни — так остро, так благодарно. Её тело медленно приходило в себя после болезни. Силы возвращались постепенно, с каждым днём, с каждой чашкой горячего чая, которую приносили соседки. Роза улыбалась им через силу, не уставая благодарить за заботу чувствуя, как тепло расходится по ослабевшему телу. Руки уже не дрожали так сильно, кашель понемногу отступал. Она снова могла работать полный день в мастерской, но теперь что-то изменилось внутри неё. Зима, которая едва не убила её, дала ей то, чего не могла дать ни одна прежняя жизнь: понимание собственной прочности. Она узнала, что способна выдержать больше, чем думала. В мастерской мистер Гольдштейн встретил её без особых сантиментов, но кивнул одобрительно: