— Идёшь?

— Иду.

Они шли к лодке.

Лодка Карлоса называлась “Санта-Элена” — в честь жены, как пояснил он однажды с той краткостью, которой объясняют очевидные вещи. Спустя примерно месяц Карлос стал показывать ему, как читать море: как по цвету воды определить, где идёт рыба, как по форме волны угадать направление ветра, как смотреть на небо и понимать, что будет через три часа — ясно или шторм.

— Море говорит, — объяснял Карлос. — Только говорит не словами. Надо научиться слушать.

— Как научиться?

— Смотреть. Долго. Каждый день. И помнить. Море повторяется — не точно, но похоже. Это как человек, у которого есть привычки. Если ты знаешь его привычки — знаешь, чего ожидать. Джек слушал и смотрел. Море постепенно переставало быть для него тем единственным, чем было в первые месяцы, — огромной чёрной угрозой. Оно становилось сложнее. Многозначнее. Иногда — почти понятным. Почти. Дон Эстебан Варгас вскоре вновь появился на острове, после недели отсутствия. Его шхуна “Сан-Мигель” пришла в воскресенье около полудня — небольшое, крепко сбитое судно с тёмным деревянным корпусом и командой из пяти человек, которые двигались по палубе с той отработанной слаженностью, которая говорила о долгой совместной практике. Они пришвартовались к маленькому деревянному причалу — единственному на острове — и начали выгружать товар: мешки с мукой и сахаром, рулоны ткани, ящики с табаком и кофе, что-то плотно завёрнутое в парусину, о содержании чего Карлос не спрашивал и Джеку не советовал интересоваться. Эстебан Варгас был человеком лет сорока пяти — крупным, широкоплечим, смуглым до черноты от постоянного пребывания на солнце. Лицо его было бы красивым, если бы не старый шрам, пересекавший левую щёку от уха до угла рта — след, по всей видимости, ножа. Усы он носил густые, тёмные, аккуратно подстриженные — единственная щёгольская деталь в облике человека, который в остальном явно не думал о внешности. Голос был низкий, немного хрипловатый, с резким карибским акцентом, который делал его английский — когда он снисходил до английского — почти неузнаваемым. Он и Карлос были знакомы давно — это чувствовалось в том, как они здоровались: коротко, без лишних слов, с той взаимной осторожностью, которая бывает у людей, которые знают друг о друге достаточно, чтобы уважать, и достаточно, чтобы не доверять полностью. Джек смотрел на Эстебана издали — сидел на пороге хижины, чинил сеть и наблюдал. В этой части Карибского моря контрабанда была такой же обычной профессией, как любая другая, — может, немного опаснее большинства, зато лучше оплачиваемой. В тот первый день Эстебан посмотрел на Джека один раз — коротко, оценивающе — и больше не смотрел. Поговорил с Карлосом, выпил с ним по стакану рому, забрал рыбу, которую Карлос выделил в счёт каких-то их давних расчётов, и ушёл на шхуне ещё до заката.

— Что он возит? — спросил Джек у Карлоса вечером.

— Всё, за что платят, — ответил Карлос. — И не задавай больше этого вопроса.

Джек не задавал — пока. Но думал. Мысль о Нью-Йорке не уходила ни на день. Она жила в нём постоянно — не как острая боль, а как фоновый шум, который слышишь всегда, но к которому привыкаешь настолько, что замечаешь только тогда, когда он на секунду стихает. Роза. Нью-Йорк. Найти её. Убедиться, что она жива. Сказать ей... что-то. Он не всегда знал что именно — слова путались, когда он пытался их выстроить. Но “найти” было твёрдым и ясным, как якорь. Проблема была простой и конкретной: деньги. До Нью-Йорка из этой части Карибского моря добираться было непросто. Ближайший крупный порт — Сан-Хуан, Пуэрто-Рико. До Сан-Хуана на каком-нибудь местном судне — это можно было устроить за несколько долларов. Но из Сан-Хуана до Нью-Йорка — уже билет на пассажирский пароход. В третьем классе, самый дешёвый, — около двенадцати — пятнадцати долларов. Плюс дорога до Сан-Хуана — ещё три-четыре. Плюс еда в пути. Итого — двадцать, может быть, двадцать пять долларов, чтобы добраться до города и иметь при себе хоть что-то на первое время. У Джека не было ничего. Совсем. Карлос кормил его, давал кров, одежду — старую, но крепкую, из тех запасов, которые Элена, судя по всему, держала именно для таких случаев, потому что не в первый раз море выбрасывало на этот берег кого-нибудь, кому больше некуда было идти. Но денег у него не водилось. Джек спрашивать не собирался — это было бы уже не то. Брать в долг деньги у людей, которые и так дали ему жизнь, казалось ему чем-то, что выходило за пределы допустимой благодарности. Значит, нужно было их заработать. И единственный человек в радиусе досягаемости, у которого были деньги и работа, был Эстебан Варгас. Второй раз ”Сан-Мигель” пришёл в середине июля. На этот раз Джек не сидел на пороге. Он стоял у причала, когда шхуна швартовалась, и помог принять швартовый конец — сам, не дожидаясь, пока попросят. Матрос на борту посмотрел на него с удивлением, но конец бросил.

Эстебан сошёл на берег. Посмотрел на Джека.

— Ты тот гринго, которого море выплюнуло, — сказал он по-английски — медленно, как человек, которому этот язык даётся с усилием, но всё же даётся.

— Да, меня зовут Джек Доусон.

— Я Эстебан Варгас. — Ты умеешь что-нибудь делать, кроме как тонуть?

— Умею рисковать. И умею делать то, что скажут.

Эстебан смотрел на него секунды три — без выражения, оценивающим взглядом человека, который привык быстро понимать людей, потому что от этого зависит его выживание.

— Отойди с дороги, — сказал он наконец. — Мешаешь работать.

Джек отошёл. Третий визит “Сан-Мигеля” был в начале августа. Джек снова встретил шхуну у причала и снова помог со швартовкой. На этот раз он уже знал по именам двоих из команды — Педро, молодого парня с вечно обгоревшим носом, который был в лодке, когда они с Карлосом нашли Джека, и Луиса, молчаливого крепкого мужика лет тридцати пяти, который почти никогда не говорил, но всегда оказывался именно там, где нужно. Пока Эстебан разговаривал с Карлосом, Джек помог выгрузить несколько ящиков. Никто не просил — он просто взял ящик и понёс туда, куда несли остальные. Луис посмотрел на него без враждебности, только оценивающе, и отвернулся. Вечером, когда разгрузка была закончена и команда шхуны собралась у костра — Карлос и Элена иногда пускали их ночевать на берегу, — Джек подсел к Эстебану. Контрабандист сидел чуть в стороне от остальных, пил пиво из стеклянной бутылки( большая редкость здесь на острове) и смотрел на море. Он не отогнал Джека — просто не обратил на него внимания. Джек молчал минуты три. Потом сказал:

— Я хочу поговорить с вами о работе.

Эстебан медленно повернул голову.

— Какой работе?

— О вашей.

Долгая пауза.

— У меня нет работы для гринго, — сказал Эстебан. — Тем более для гринго, которого выловили из моря и который не знает, что такое настоящая работа.

— Откуда вы знаете, что я не знаю?

— Потому что гринго не знают. — Эстебан произнёс это без злобы, просто констатируя. — Они думают, что знают. Это разные вещи.

— Что мне нужно сделать, чтобы вы изменили это мнение?

Эстебан смотрел на него. В свете костра его лицо со шрамом выглядело жёстким и закрытым, как деревянная маска.

— Ничего, — сказал он. — Потому что я не собираюсь его менять. Моё дело не терпит чужаков. Особенно тех, которых я не знаю и не проверял. Доверие — это не то, что продаётся за красивые слова.

— Я понимаю, — сказал Джек. — Но доверие с чего-то начинается. Дайте мне что-нибудь маленькое. Посмотрите.

— Зачем мне смотреть?

— Потому что у вас работают пятеро. Иногда нужен шестой. Я вижу это.

Эстебан помолчал. Отпил глоток.

— Ты хочешь денег.

— Я хочу добраться до Нью-Йорка. Для этого нужны деньги.

— Зачем тебе в Нью-Йорк?

— Там человек, которого я ищу.

— Женщина?

Небольшая пауза.

— Да.

Эстебан скривил губы — не улыбка, что-то похожее на неё.

— Из-за женщины, — повторил он. — Всё, что делают мужчины, они делают из-за женщины или из-за денег. Или из-за того и другого вместе. — Он поднялся. — Иди спать, гринго. Я подумаю.