— Это правда ты, — сказала она. Голос вышел тихим, почти безжизненным от потрясения, без того восторга, который, наверное, должен был бы прозвучать в такой момент, но вместо этого — с какой-то странной, почти болезненной констатацией факта.

— Это правда я, — сказал Джек. Голос у него тоже сорвался — не от слабости, а от того напряжения, которое держало его горло уже несколько секунд. Они сели за столик — друг напротив друга, у окна, где Роза сидела до его прихода. Синьор Ферро, заметив, что у столика появился второй человек, подошёл с подчёркнутой неторопливостью, давая им время, и спросил, чего они желают? Роза, не глядя на него, попросила ещё одну чашку кофе — для Джека. Джек кивнул, не находя слов даже для такого простого заказа. Хозяин ушёл, и они снова остались одни, насколько можно было остаться одними в людном зале маленькой кофейни. Они смотрели друг на друга. Не отрываясь. Будто боялись, что если отвести взгляд хоть на секунду — другой исчезнет, растает, как растворяется в воздухе пар от дыхания на морозе.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал наконец Джек.

— Я тоже, — сказала Роза.

Пауза повисла между ними — неловкая, тяжёлая, совсем не такая, какую представляешь себе перед долгожданной встречей. Это была пауза двух людей, которые знали друг друга всего несколько дней в апреле 1912 года — и не знали друг друга-друга все последующие месяцы и годы после. Роза вдруг поймала себя на мысли, насколько они теперь, в сущности, чужие друг другу. Тот, кого она любила, был мальчишкой двадцати лет с альбомом для рисования, который умел заставить её смеяться даже на краю гибели. Человек, что сидел перед ней теперь, был кем-то другим — закалённым, обветренным, с глазами, которые видели то, чего она не видела, и пережившим то, о чём она ничего не знала. Это были глаза уже не мальчика, а состоявшегося мужчины.

— Ваш кофе, — сказал Ферро, ставя чашку перед Джеком и, не дожидаясь благодарности, отошёл к прилавку, искоса бросив на них взгляд, в котором читалось что-то вроде понимания — он повидал достаточно встреч за стойкой своей кофейни, чтобы узнавать особые встречи с первого взгляда. Джек взял чашку, отпил глоток — горячий, крепкий, обжигающий горло, — и это простое, механическое действие как будто чуть-чуть разрядило воздух между ними.

— Ты выглядишь… — начал он и замолчал, поняв, что любое слово, которое он подберёт, будет неправильным. Похудевшей? Это было правдой, но звучало бы как обвинение. Сильной? Это тоже было правдой, но в этой силе чувствовалась цена, которую он не хотел озвучивать вслух.

— …Другой, — закончила за него Роза. — Я знаю. Ты тоже.

— Да.

— Расскажи мне, — сказала она, и в голосе впервые за этот разговор прорвалось что-то живое, требовательное. — Расскажи мне всё. С самого начала. Как ты… — Она не смогла произнести слово “выжил” без того, чтобы голос не задрожал, и просто замолчала.

И Джек начал рассказывать — медленно, с паузами, иногда теряя нить, иногда возвращаясь назад, чтобы добавить деталь, которую забыл упомянуть. Он рассказывал про холод, про то, как перестал чувствовать собственное тело, как ему казалось, что приближается армада спасательных шлюпок, хотя на самом деле приближалась только смерть. Рассказал про странный голубой свет, который увидел в самой глубине, — и видел, как лицо Розы при этих словах вытянулось от удивления, потому что она вспомнила: она тоже видела этот свет тогда, в ту самую секунду, когда его тело исчезало в чёрной воде, и списала это видение на разыгравшееся воображение. Он рассказывал про то, как очнулся на песчаном берегу острова, Карибского моря. Как он смог там оказаться преодолев за мгновение такое огромное расстояние, он и сам не мог внятно объяснить. Рассказал про нашедшего его полумёртвым на берегу рыбака дона Карлоса и его жену Элену, про месяцы, проведённые в полузабытьи, как благодаря им выжил, про то как пытался заработать денег для поездки в Нью-Йорк, работая на контрабандиста Эстебана. Роза слушала, не перебивая, иногда прикладывая руку ко рту, иногда отводя взгляд к окну, борясь с чем-то внутри. Когда он дошёл до того момента, как заработал деньги на билет, она спросила, тихо, почти шёпотом:

— А что было после этого? Уже здесь? Как ты сумел найти меня?

И он рассказал, что первым делом снял в комнату в бедном районе Ист-Сайда, потом устроился грузчиком в доки, а после перешёл в строительную бригаду. Что каждые выходные и свободное время посвятил тому, что начал проводить расспросы по швейным мастерским и бедным кварталам показывая всем её портрет в надежде, что кто-то вспомнит о ней, если она жила здесь. Про то как удача однажды улыбнулась ему и её вспомнил владелец швейного цеха, упомянув, что Роза дружила с итальянкой Марией, какая впоследствии умерла от дизентерии, про то, что владелец швейного цеха дал ему подсказку, где искать её, ввиду увлечения ею рисованием и как он наконец нашёл галерею Абрамовича и увидел её работы на стенах.

— Я стоял там, — сказал он, — перед твоей картиной с фонарём и луже после дождя. И не мог понять, что меня так держит. А потом увидел инициалы Р. Д. Абрамович назвал твоё имя и фамилию, как у меня. Это поразило в тот момент меня больше всего.

Роза молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, на эти руки, ставшие чужими самой себе за последние годы — руки работницы, художницы, выжившей. И что-то внутри неё начало нарастать — не радость, не облегчение, а что-то более тёмное, более сложное, что она сама не могла сразу назвать.

— Значит Мария умерла? Она и другие женщины с кем я успела познакомиться живя в Нижнем Ист-Сайде, помогли мне выжить в самый тяжёлый первый год моей жизни. А эта Мария делилась со мной последним, хотя сама вместе с семьёй едва выживала…— Она помолчала глядя в запотевшее окно за каким спешили прохожие. —Ты знаешь, что я делала эти два с половиной года? — спросила она вдруг, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Ты знаешь, через что я прошла, думая, что ты мёртв? Я держала твою руку, Джек. Я держала её, пока она не стала ледяной и твёрдой, как камень. Я разговаривала с тобой каждую ночь, с твоим портретом, какой нарисовала по памяти, потому что ты не мог ответить мне, потому что ты был на дне океана, и я… — Голос её сорвался. — Я хоронила тебя в своей голове три года! Каждую ночь! А ты всё это время был жив. Ты был жив, и ты не нашёл способа дать мне знать!

— Роза…— начал он, протягивая руку, но она отдёрнула свою.

— Я знаю, что это глупо, — сказала она, и в глазах у неё блеснули слёзы, которые она яростно пыталась сдержать. — Я знаю, что у тебя не было ни денег, ни возможности. Я понимаю это разумом. Но та часть меня, которая два с половиной года носила тебя как покойника, не желает слушать разум, Джек! Она хочет знать, почему ты не пришёл раньше! Почему я должна была столько лет верить в то, что ты ушёл, в то время как ты учился вязать рыбацкие узлы где-то на острове в Карибском море!—Она замолчала, тяжело дыша, и Джек видел, как у неё дрожат плечи. Это была не логика — он понимал это, и не пытался возразить логикой. Это было то, что копилось три года, тот накопленный груз горя, который не находил выхода, потому что выхода для него до этого момента просто не существовало. Теперь, когда этот груз, наконец получил адресата, он вырвался наружу со всей силой, которая копилась так долго.

— Ты права, — сказал Джек тихо. — Во всём, что ты говоришь, ты права. Я не могу оправдаться. Я не буду пытаться.

Это, кажется, было неправильным ответом — или, может быть, единственно правильным, — потому что Роза, услышав эти слова, вдруг закрыла лицо руками, и плечи её затряслись уже не от гнева, а от того, что наконец прорвалась та плотина, которую она строила все эти годы не разрешая себе лишний раз плакать и расписать.

— Я держала твою руку, — повторила она, уже не злясь, а просто рыдая, тихо, сквозь пальцы. — Я держала её, и она не отпускала меня, потому что ты держался за неё даже мёртвый, чтобы я не утонула. А потом я отпустила её сама. Я разжала пальцы и отпустила тебя в воду, Джек, я смотрела, как ты исчезаешь, и думала, что это последнее, что я вижу от тебя в этой жизни…