Но ничего не говорил.

Он медленно поднял руку, откатился в сторону, замер. Несколько мгновений в спальне царила тишина, а я старалась даже не дышать, чтобы он не понял, что я не сплю. Потом кровать чуть спружинила, скрипнула — и Луи ушёл, ступая почти бесшумно.

Когда через несколько мгновений тихо щёлкнул дверной замок, а за стеной послышался шум льющейся воды, я выдохнула, перевернулась на спину и потянулась.

Самочувствие было на удивление годным. Меня больше не знобило, слух и чутьё усилились — я даже ощутила особый, терпкий мужской аромат, который исходил от Луи и который станет почти неощутимым после того, как он выйдет из душа.

Я поднялась на ноги и сделала несколько движений, чтобы размять и включить тело. Потом распахнула шторы, открывая вид на нашу террасу. Утреннее, ещё низкое солнце проникало сквозь листву бледными лучами, и я, чуть прищурившись, с удовольствием подставила ему своё лицо.

Когда Луи вышел из душа, дверь в который вела прямо из нашей спальни, я уже накинула лёгкий, струящийся до самого пола, шёлковый халат.

— Доброе утро, — сказал он.

Я обернулась. На нём были только хлопковые свободные штаны и полотенце, которое висело на плечах. На коже, которая туго обтягивала мышцы, ещё виднелись капельки воды.

— Доброе, — ответила я, стараясь смотреть ему в глаза, а не на торс, который казался выточенным из белого мрамора.

Луи прошёл к шкафу и принялся одеваться, будто ему было больше нечего сказать, кроме «доброго утра». Пользуясь моментом, когда он отвернулся, я невольно засмотрелась на его шрам, который теперь, в свете дня, стал намного более заметным. Что могло случиться с драконом, у которого отличная регенерация, чтобы оставить такой след? Эта мысль не давала мне покоя.

Я отвела взгляд и тоже пошла в душ — не столько потому, что и без того собиралась, сколько для того, чтобы не смотреть на то, как он переодевается.

Ведь воспоминания о его прикосновениях были ещё слишком живыми.

Спустя некоторое время я вышла в гостиную, где Луи, надевший белую рубашку и узкий голубой жилет, уже занимался утренним кофе. Горький аромат распространялся на весь дом — и я почувствовала его ещё в душе. Он поставил передо мной крошечную чашечку с почти чёрным напитком, потом достал из кармана тоненький фиал, из которого добавил в кофе несколько капель.

— Твой утренний эликсир, любимая, — сказал он, и его слова совершенно не вязались с подчёркнуто формальным тоном.

Любимая. Это было бы даже приятно, если бы я не знала, что за этим словом стоит.

Посмотрела на чашку. Тёмная поверхность кофе была гладкой, без единого следа. Яд растворился мгновенно, не оставив ни запаха, ни цвета. Просто утренний кофе из рук заботливого мужа.

Я подняла чашку и сделала глоток густого, горького, обжигающе горячего кофе. А через несколько секунд внутри стало пусто. Птицы за окном, которые только что заливались на все голоса, стали далёкими и приглушёнными. Запах кофе, только что такой яркий, поблёк. Аромат Луи, терпкий и мужской, который я ловила всё утро, исчез, словно его никогда не было.

А потом накатил озноб.

Должно быть, за ночь действие яда ослабело, поэтому утром мир заиграл красками: драконья чувствительность ненадолго вернулась ко мне. Но теперь всё вокруг снова стало серым, безликим и тихим.

Я невольно провела ладонью по плечу, пытаясь согреться. Но это было, конечно, бесполезно. Луи убрал в шкаф мельничку-кофемолку, после чего ушёл в спальню. Вернулся он с тёплой шерстяной накидкой из тех, которые висели в шкафу, и, подойдя со спины, молча накинул её мне на плечи.

— Через два часа твоё выступление, — сказал он, застегнув верхнюю застёжку. Его руки обхватили мои плечи, словно в объятьи, и со стороны мы, наверное, действительно казались трогательными молодожёнами. — Тебе стоит позавтракать заранее.

— Я не голодна. Лучше повторю текст.

— Всё равно, — он отошёл к стойке и, прислонившись к ней, окинул меня оценивающим взглядом. — Если не поешь, будешь сильнее нервничать. Пойдём вместе в обеденный зал?

— Нет, — я твёрдо покачала головой. — Элира и Луи не знают друг друга.

Он на мгновение поджал губы, но кивнул.

— Тогда не пропускай завтрак, — сказал он, застёгивая пару пуговиц своего плаща. — Если не поешь, голос будет дрожать. Ты ведь должна произвести хорошее впечатление.

Это прозвучало не как забота, а как инструктаж. Что-то в Луи неуловимо изменилось за эту ночь, но я с трудом могла сформулировать для себя, что именно. Он словно избегал взглядов. Держал дистанцию. И в то же время не переставал отыгрывать свою роль.

— Не думаю, что впечатление от этого доклада как-то повлияет на мою жизнь, — ответила я и тоже прошла к прихожей, чтобы накинуть своё пальто. Луи его перехватил ещё до того, как я дотянулась до вешалки и помог мне в него нырнуть.

— Мне казалось, ты из тех, кто всё делает с полной отдачей. Даже если никто не видит.

Луи поправил воротник, провёл ладонью по волосам, и передо мной снова стоял ледяной дракон из клана Варгас. Собранный, непроницаемый, чужой. От утреннего тепла его руки на моей талии не осталось и следа.

— Увидимся после доклада, — сказал он уже от двери. — В канцелярии. Документы будут готовы к вечеру.

— Хорошо, — кивнула я. Дверь за ним закрылась, и дом опустел.

Я застегнула пальто, затянула пояс и подошла к зеркалу возле входной двери. Оттуда на меня смотрела Лейла Варгас чужими глазами. Прошло всего несколько мгновений — и её лицо изменилось.

Элире Эллиот оставалось жить не более нескольких часов.

За кулисами пахло пылью и старым деревом. Я стояла у самого выхода на сцену, сжимая в руках папку с текстом доклада, и пыталась унять дрожь в пальцах. И едва ли я могла понять, это от волнения или от озноба, который не отпускал с самого утра.

— Эллиот, дыши, — мой куратор стоял рядом, прислонившись к стене, и выглядел совершенно невозмутимым. — Ты знаешь текст лучше, чем я знаю своё имя.

— Это не помогает, — выдохнула я, расправляя папку, которую успела помять.

— Тогда вот что поможет, — он наклонился и заговорил так тихо, чтобы слышала только я. — Там сидят полторы сотни гостей, из которых половина уже засыпает после вчерашнего банкета, а вторая половина уже устала от докладов за вчерашний день. Если ты что-то сделаешь не так, этого никто даже не заметит.

Я невольно улыбнулась.

— Вы серьёзно думали, что меня это успокоит?

— Ну, я должен был попытаться, — он подмигнул, и в этот момент ведущий за сценой объявил моё имя.

Я вышла на свет.

Мистер Орион приукрасил: большой зал был заполнен, и в нём было скорее полторы тысячи человек, чем полторы сотни. Он негромко гудел — гости старались переговариваться шёпотом, но голоса складывались в общий шум ожидания.

Я остановилась в центре сцены, положила папку на кафедру и подняла взгляд.

— Доброе утро. Моё имя — Элира Эллиот, академия Даркхолл, второй курс, факультет межмировых связей. Тема моего доклада: «Коммуникационные разрывы между доминирующими расами и зависимыми мирами. Кризис наследования как катализатор межмировых войн».

Открыв папку, я бросила на неё короткий взгляд, будто это могло мне хоть как-то помочь. Но куратор был прав: я отлично знала текст. Поэтому я прошлась взглядом по залу и начала свою речь:

— Принято считать, что межмировые конфликты рождаются из столкновения интересов: борьба за ресурсы, территории, влияние. Но мои исследования показывают иное: в подавляющем большинстве случаев войны начинаются не с агрессии, а с утраты диалога…

Я запнулась на мгновение, случайно заметив Луи, который стоял сбоку у стены и, скрестив руки на груди, смотрел прямо на меня.

Щёки вспыхнули. На несколько мгновений мне показалось, что я говорю с ним и только с ним, рассказывая свою историю через этот доклад. Что делюсь с ним самым сокровенным.

— Когда трон пустеет — или занят лишь формально — привычные каналы коммуникации между центром и зависимыми мирами разрушаются. Послы отзываются, договоры замораживаются, торговые пути закрываются. Не потому, что кто-то объявил войну, а потому, что некому подтвердить полномочия. И в этом вакууме власти периферия начинает действовать автономно.