— Ты опозорил меня, — произнёс он тихо. — Снова.

Марк рассмеялся.

Коротко.

Без веселья.

— А вот это уже смешно.

— Тебе весело?

— Нет. Но слушать, как ты каждый раз делаешь из моих проблем свою трагедию, уже даже не бесит. Надоело.

— Закрой рот.

И это было сказано так резко, так жёстко, что я дёрнулась.

А Марк — нет.

Вообще нет.

Он только посмотрел на отца с такой холодной ненавистью, что у меня по спине прошёл холод.

— Не смей говорить со мной так при ней, — сказал он.

Я застыла.

Вот просто застыла.

Отец тоже это услышал. И, судя по тому, как у него дёрнулась щека, понял не хуже моего.

— При ней? — переспросил он. — То есть вот в чём теперь дело?

— Не лезь.

— Я смотрю, ты не теряешь времени зря.

— Пап.

— Что, Марк? Ты решил окончательно добить всё, что ещё держится? Травмпункт. Драка. Девчонка посреди ночи. Замечательно.

Я резко выпрямилась.

— Вообще-то я сама...

— Ника, — тихо, но жёстко сказал Марк, впервые посмотрев на меня. — Не надо.

Я замолчала.

Потому что в его взгляде было что-то очень странное.

Не стыд.

Не злость.

Почти просьба.

И именно это меня остановило.

Отец Марка заметил это тоже.

И, кажется, разозлился ещё сильнее.

— Серьёзно? — сказал он. — Ты ещё и спектакль устраиваешь?

Марк шагнул к нему.

Вперёд.

Жёстко.

Я тут же схватила его за руку.

Снова.

На этот раз сильнее.

Пальцы вцепились в чёрную ткань его толстовки, и я почувствовала, как под ней напряглись мышцы.

— Марк, нет.

Он замер.

На секунду.

Достаточно долгую, чтобы его отец это увидел.

И усмехнулся.

— Понятно.

О, нет.

Это “понятно” мне не понравилось сразу.

Совсем.

— Ничего тебе не понятно, — отрезал Марк.

— Неужели?

— Да.

— Тогда ответь мне, — голос его отца стал ещё тише, ещё страшнее, — это из-за неё ты полез драться?

Тишина ударила сильнее крика.

У меня пересохло во рту.

Пальцы всё ещё сжимали рукав Марка.

Он не отдёрнул руку.

Не отвёл взгляд.

И именно поэтому следующий ответ прозвучал как удар.

— Да.

Мне показалось, что даже дождь на секунду перестал стучать по машине.

Отец Марка медленно перевёл взгляд на меня.

И от этого взгляда мне захотелось сделать шаг назад.

Но я не сделала.

Назло.

Из упрямства.

Из злости.

Из всего сразу.

— Отлично, — произнёс он. — Просто отлично. То есть ты, не справившись со своей головой, опять лезешь в историю — и на этот раз ещё и с девочкой.

— Закрой рот, — сказал Марк.

Очень тихо.

Очень страшно.

— Или что?

— Или ты сейчас уедешь один.

Отец усмехнулся.

— А ты? Останешься здесь? Играть в любовь на парковке травмпункта?

Я услышала, как Марк резко втянул воздух.

И поняла, что ещё полсекунды — и он реально ударит собственного отца.

Меня прошибло холодом.

— Всё, — сказала я резко, делая шаг вперёд. — Хватит. Оба.

Никто не ответил.

Они вообще, кажется, забыли, что я тут есть.

От этого стало ещё хуже.

— Я сказала хватит!

На этот раз оба всё-таки посмотрели на меня.

И это, наверное, спасло ситуацию.

Потому что дало секунду.

Одну.

Достаточную, чтобы я взяла себя в руки.

— Я не знаю, что у вас там происходит, — сказала я, стараясь говорить ровно, хотя сердце билось в горле. — И, если честно, не хочу знать сейчас. Но выяснять это на парковке и орать друг на друга как ненормальные — плохая идея.

Отец Марка смотрел на меня с тем же холодным интересом.

Мне очень не нравился этот взгляд.

Но я продолжала.

— Марк после драки. Он на обезболивающем. У него бок чёрный. Хотите доиграть этот цирк до скорой — пожалуйста. Но без меня.

И вот после этого стало тихо.

Совсем.

Отец Марка медленно выдохнул.

Потом посмотрел на сына.

Потом на меня.

Потом снова на сына.

— Садись в машину, — сказал он уже иначе. Без крика. Но от этого почему-то ещё тяжелее.

Марк не двинулся.

Я почувствовала, как он весь будто каменеет рядом со мной.

— Я сам доеду, — сказал он.

— У тебя нет выбора.

— Есть.

— Марк.

— Нет.

Они снова пошли на новый круг.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Просто потому, что если бы не сделала этого, сама бы начала орать.

Когда открыла, приняла решение почти мгновенно.

Очень глупое.

Очень эмоциональное.

И, наверное, единственно возможное.

— Тогда он поедет со мной, — сказала я.

Оба повернулись ко мне.

Сразу.

— Что? — одновременно спросили они.

Я сама не успела толком подумать.

Просто сказала дальше:

— Я вызову ему другое такси. Или довезу с водителем. Или ещё как-нибудь. Но не сейчас. Не с вами. Потому что вы оба сейчас не в том состоянии, чтобы садиться в одну машину.

На лице отца Марка впервые мелькнуло что-то вроде настоящего удивления.

Марк уставился на меня так, будто я только что ударила молнией по асфальту.

Прекрасно.

Теперь и я псих.

— Ника, — начал он.

— Молчи.

— Что?

— Просто молчи одну минуту, Громов. Одну. Это рекорд будет.

Он замолчал.

Чудо.

Я посмотрела на его отца.

— Я не знаю, какие у вас отношения, и лезть не собираюсь. Но сейчас он в таком виде не поедет с вами.

Мужчина долго смотрел на меня.

Слишком долго.

Потом вдруг спросил:

— И кто вы ему такая?

О, вот это уже было мерзко.

Я почувствовала, как Марк рядом дёрнулся.

Но ответила сама.

— Человек, который не хочет, чтобы ваш сын сегодня добил себя окончательно.

И, кажется, именно этот ответ его отцу совсем не понравился.

Он усмехнулся.

Очень холодно.

— Понятно.

Марк шагнул вперёд.

— Я сказал, тебе ничего не понятно.

— Замолчи.

— Нет.

— Хорошо, — резко сказал его отец. — Хочешь валять дурака — валяй. Но завтра в десять ты будешь дома. И без фокусов.

— Посмотрим.

— Нет, Марк. Не “посмотрим”.

Он открыл дверь машины и добавил уже тише, но так, что по коже пошёл холод:

— И подумай очень хорошо, чего тебе будет стоить этот новый каприз.

После этого сел за руль, хлопнул дверью и уехал так же резко, как появился.

Только фары скользнули по мокрому асфальту — и всё.

Парковка снова стала тихой.

Слишком тихой.

Я стояла и чувствовала, как у меня дрожат руки.

И как всё внутри до сих пор гудит после этого разговора.

Рядом тяжело дышал Марк.

Я посмотрела на него.

На разбитую губу.

На тёмный взгляд.

На то, как у него сжаты кулаки.

— Марк...

Он резко отвернулся.

Провёл рукой по волосам.

Потом ударил ладонью по крыше своей машины.

Не сильно.

Но зло.

Очень.

— Чёрт.

Я вздрогнула.

И почему-то именно этот короткий срыв, не драка, не резкость, не наглость — а один-единственный удар по металлу — вдруг показался страшнее всего остального.

Потому что в нём было слишком много настоящего.

Слишком много того, что он обычно не показывает.

— Эй, — сказала я тише.

Он не ответил.

Я подошла ближе.

Осторожно.

Будто к раненому зверю, который может либо отступить, либо сорваться.

— Марк.

Он наконец повернулся.

И в глазах у него было столько злости, усталости и какого-то дикого внутреннего напряжения, что у меня всё сжалось.

— Не смотри на меня так, — сказал он хрипло.

— Как?